Второй раз в своей жизни Ричард был равным и приглашенным гостем на торжественном, званом ужине, предназначенном для светского общества и людей, имеющих несколько иные дела и ценности, нежели вечные битвы и тяжкие думы о хлебе на следующий день. И не смотря на столь малый срок Армонт уже отчетливо и явственно понимал одно - подобные мероприятия ему не нравятся и нравиться не будут. И неважно, ложь ли приведет его на ужин или правда - все одно, отношение не изменится. В обществе однополчан и друзей по оружию, в обществе людей простых и незнатных Армонт чувствовал бы себя гораздо уютнее и спокойнее, чем здесь. Да, повод был светлым и счастливым, люди не таили яда в речах, но за каждой улыбкой скрывалась лесть. За каждым жестом таилось что-то, что несло с собой проблемы или угрозу. Здесь у каждого в мыслях были лишь собственные дела и заботы, и, зачастую, они разнились с понятиями элементарной совести и уважения к ближнему. Рыцарь по-прежнему чувствовал себя здесь медведем в западне, и отдал бы все за то, чтобы избежать подобного внимания. Впрочем, желания его совести, на все лады возмущающейся подобному обстоятельству исключительно из-за отсутствия должной привычки, намертво разбивались о щит клятвы, долга и чести. А посему Ричард, пытаясь не обращать внимания на откровенно узкий в плечах дублет, стесняющий движения, старательно делал вид, что все это ему привычно и знакомо.
- ...Расскажите нам о Севере!
Армонт мысленно застонал, услышав очередное приглашение барона, от которого рыцарь не имел права отказываться. Меньше всего он сейчас желал выступать, как прошлым ужином - мысли отказывались повиноваться мужчине, вновь и вновь возвращаясь к тому разговору с Церерой после суда. Прошло уже несколько часов, но Ричард, сколько бы он не спрашивал себя, не мог найти ответа на один-единственный вопрос - в чем его ошибка? Желая возмутиться и подвергнуть справедливому гневу тщедушного судью, посмевшего оскорбить честь девушки подозрениями и ее подарок - взысканной суммой, он сам того не подозревая оскорбил ее. Но чем?.. Армонт не был силен в политике и беседах, в которых следует проявить особую осторожность. Его гнев, столь редко овладевающий чувствами рыцаря, подвел его рассудок и его язык, но что было того не вернуть. Быть может ее оскорбило его мнение о Юге, что одна из Аматониди почитала за свой дом, ведь сама она была родом из далекого Эмилькона, где Ричард еще не был. Однако рыцарь преследовал иные цели - быть может, он лишь совершенно неправильно высказался, забывшись и не подумав о том, что ему предстоит произнести. Тот нюанс, что он всегда опасался в разговорах с теми, кто имеет власть - Армонт был правдив. Он говорил истину в лицо и плевать хотел на то, насколько она горька и неприятна. Это было его отличительной чертой, и он укрывался за ней, будто бы за нерушимой крепостью. Однако сегодня эта черта заставила его совершить большую ошибку.
- Север огромен и эта тема может быть... Многоликой. Простите меня за мою дерзость, право слово... - Устало произнес Ричард, чуть склонив голову перед бароном. - ...Но полное описание тех далеких краев займет не один вечер и может утомить и вас, и гостей. Что именно вы хотели бы услышать, досточтимый милорд?
- До меня доходили слухи, что на Севере обитают ужасные чудовища. Монстры, каких нигде более не найти, свирепые и жестокие. Вам доводилось биться с ними?
- Да, милорд. И на самом деле, слухи эти не раскрывают всей правды. - Армонт слегка усмехнулся. - Ведь чудовища те гораздо ужаснее, чем любое, даже самое смелое их описание, что способен родить разум ученого мужа, не державшего в руке своей ничего тяжелее очиненного пера.
На сей раз рассказ Ричарда был не только красивым, но и страшным. Жутким. Он существенно менял атмосферу этого вечера, что должен был ознаменоваться праздником, для тех, кто слушал рыцаря. Сам Армонт считал подобную тему излишней для столь светлого повода собраться здесь, но пока в зале не было ни дитя, ни женщин, мужчины имели право пощекотать собственные нервы, все глубже погружаясь в омут хмеля и превращая собственные головы в подобие перегонных кубов - так много вина уже отправили себе в желудки некоторые. Была бы воля рыцаря, он сам бы напился, четвертый раз в своей жизни, до беспамятства - только для того, чтобы привести в порядок мысли. Только для того, чтобы унять жестокую, острую боль одного осознания того, что сегодня он оскорбил человека, которого тайно и страстно любил, и тем самым, возможно, окончательно подписал себе и своим, самым опасным и смелым мечтам, суровый приговор. Но Ричард был трезв. Трезв до отвращения к самому себе, по-прежнему исполняя данную им клятву. Потому что так требовала его совесть и его честь, потому что так требовала его трепетность к девушке, а не ради монеты добрых дел в копилку прочих, что будут взвешены богами на последнем судилище его почившей души. Пожалуй, Армонт никогда не делал что-либо в угоду лишь себе и своим желаниям и даже не задумывался об этом. Быть может, оно и к лучшему? А может и к худшему, ведь ни одному живому существу не чужда жажда славы. Впрочем, как уже было известно, рыцарь был странным исключением в ряду обычных и устоявшихся понятий общества. И лишь те, кто знал его относительно близко, могли полноправно судить о том, кто он на самом деле и заслуживает ли жизни в этом мире.
- ...И вот занес я меч над ним, чудовище взревело. Глаза его я видел в темноте, но должен нанести удар же, не колеблясь, спасая жизнь свою, но что же - подмога? Увидел я стрелу, что мрак пронзила...
Говорить правду Ричард любил, умел и хотел. Ему не было смысла лгать о битве в Темных Землях с нежитью, где он принимал участие. И он говорил о ней, когда речь зашла о мертвых, говорил пусть и яро, но с болью в душе и сердце. Слишком долго эти битвы снились ему по ночам. Слишком долго он не мог смириться с потерей единственного и настоящего друга. Однако, вместе с болью и теми воспоминаниями, что Ричард хотел бы спрятать в глубине рассудка и никогда более не доставать, приходило и осознание того, что он должен был сделать сейчас. Сегодня. В этот вечер. Он должен был собрать свою волю в кулак и извиниться перед Церерой. Да, она не простит его, но он должен. Он не сможет называться ни человеком чести, ни мужчиной, если не исправит свой недостойный поступок. Нужно лишь выбрать правильное время и правильное место.

Если бы у Ричарда была возможность вежливо отпроситься у барона и столь же вежливо, но вместе с тем достаточно быстро исчезнуть из данного места - он бы сделал это, едва Цера появилась на балконе. Странное ощущение, подспудное, в коей-то мере глупое даже - бояться женщины?.. Впрочем, Армонт опасался не столько одной из Аматониди, сколько себя, своей неосторожности и того факта, что его присутствие здесь, рядом с ней, может стать поводом для еще большего неудовольствия. Для человека, который старательно подбирал в себе слова для грядущей попытки исправить сказанную днем оплошность это было наименьшим из того, что он бы хотел сейчас. Однако ни единой возможности скрыться подальше как от многочисленных любопытных, так и от одиноких, бесстрастных, голубых глаз не было, а посему Ричарду не оставалось ничего, кроме как сохранять свой обычный, спокойный и, по обыкновению, слегка устало-добродушный вид, который лишь усиливала порядком отросшая растительность на лице. Рыцарь старательно гипнотизировал кубок с вином в своей руке, из которого он так и не сделал ни единого глотка, несмотря на манящий запах, бьющий в нос и притупляющий чувства. Он пока что не видел смысла встревать в никоим образом не касающийся его разговор между представителями чужой ему, к тому же знатной семьи и пытаться умерить пыл барона, который, по всей видимости, Цереру радовал мало, однако то, каким взглядом одарила его девушка, говоря о бахвальстве, задело северянина. Он поднял голову и встретился с ней ответным взглядом - спокойным, серьезным и с странными, не совсем понятными нотками в темно-зеленых глазах, которые можно было с одинаковым успехом трактовать и как непонимание, горькую иронию, и как то, что бывает в глазах всякого учителя, с великим терпением пытающегося объяснить нерадивому ученику неправильность его мнений и суждений.

- Ваша племянница мудра, досточтимый милорд. Ни горы, ни эльфы, ни что-либо другое не станут преградой той угрозе, что возжелает истребить нас всех. Нам остается лишь молиться о том, чтобы вновь нашлись великие воины и великие союзы, подобно тем, что я встретил в Темных Землях. - Ричард чуть приподнял голову, поочередно глядя и на девушку, и на Балиара. - Я был там долго. Очень долго. Я видел сражения и смерти, я поднимал свой меч в последней битве, которая должна была ознаменоваться или нашей победой, или гибелью всего Альмарена. Вам доводилось хоть когда-нибудь видеть такое количество мертвых, милорд? Они текут, будто волнами, сметая все на своем пути. Их не остановить ничем, кроме как силой и огнем. Они не чувствуют боли. Не знают усталости. Не ведают страха. Это самый опасный и самый жестокий противник из всех, с кем мне когда-либо доводилось сходиться в схватке. И если эта нечисть хлынет сюда... - Армонт выдержал многозначительную паузу, взвешивая в пальцах исписанный узорами серебряный кубок. - Мир падет. Ни одна армия людей не выстоит перед мертвыми. Даже если мы объединим королевства и земли, если приведем к границам горной гряды войско, огромнее которого еще не видел Альмарен, нас это не спасет. Мы не можем и не должны полагаться лишь на себя. Нам нужно поступиться своим презрением и научиться принимать тех, кто отличается от нас как внешним видом, так и умениями.
- Помилуйте, Армонт! - Скривил губы один из мужчин. - Я никогда не сяду за один стол с демоном или шефанго!
- Я думал точно так же. - Сухо ответил Ричард. - До той войны я ненавидел орков, на то у меня были свои причины - когда-то я долгое время провел у них в плену. До той войны я презирал шефанго, уверяя себя и всех в том, что их земли должны быть отвоеваны людьми, а сами ледяные демоны не будут знать иной участи, кроме как возвращение обратно в те темные и неизведанные глубины мироздания, откуда они и пришли. До той войны я пылал гневом и был уверен в том, что вампиры - есть суть созданья тьмы и мрака, и их следует уничтожать, нещадно, жестоко, как чудовищ, не заботясь ни о их прошлом, ни о их мировоззрении, ни о их поступках и помыслах, что могут быть, порою, чище, чем оные у межевого рыцаря из далеких земель. Для меня было великой честью биться с ними бок о бок, я был свидетелем их храбрости и мощи, я был свидетелем того, как мир был спасен их усилиями - и они ничего не просили взамен у людей. Я многое понял и осмыслил тогда, и еще очень многое мне предстоит понять, ведь в мире множество вещей, что ускользают от моего понимания, позволяя мне столь опрометчиво судить о них, упуская истинную суть, увенчанную добродетелями. Воистину - путешествия и наши ошибки, с которыми мы встречаемся лицом к лицу, есть лучшее лекарство от невежества.
Последнюю фразу произнесли, смотря прямо в глаза Цереры. Во взгляде этом не было ни гордости, ни усмешки, ни сарказма, отнюдь - лишь невероятно усталое, привычное девушке спокойствие.
- Поверьте, досточтимый милорд - война есть худшее из зол, что выпадают на наш век. Когда жизнь даст мне шанс, а судьба отпустит меня из своих цепких когтей, я с радостью сложу меч на полку и забуду о былых временах, посвятив остаток моих дней дому и семье.

Некоторая часть гостей, находящихся на балконе, покинула оной в скорости сразу же после удалившегося барона - некоторые по причине дел, а некоторые из-за количества выпитого вина. Те, кто оставался и вовсю обсуждал как праздник, так и поднятую рыцарем тему, не обращали особого внимания на происходящее вокруг них. Этим и воспользовался Армонт, вежливо сославшись на желание прогуляться и, отставив кубок с нетронутым вином, покинул свое место. Вряд ли кого-то интересовало, куда он шел. Вряд ли кого-то интересовала причина, по которой он покинул общество досточтимых господ. Но эта причина, этот повод были для самого Армонта сейчас важнее любого празднества, любых событий, эта причина пугала его, холодила кровь, заставляла до боли сжимать пальцы и вновь, судорожно прокручивать в своей голове все те слова, что ему должно было произнести и должно было выразить. Все это было настолько важным, настолько необходимым, что без него Ричарду, как ему самому казалось, грозит неминуемая гибель - пусть не физическая, но моральная, душевная. Он был намерен сделать то, что от него требовали честь и совесть, что от него требовала его любовь - и даже если бы те мертвые, о которых он вел свой рассказ, хлынули бы армией на особняк барона, это не помешало бы рыцарю исполнить задуманное.
Армонт остановился, увидев фигуру Цереры, что стояла у края балкона, спиной к нему - движение ее руки говорило о том, что она пьет вино из кубка, что, несмотря на свою массивность и тяжесть, держался на редкость легко и непринужденно, будто бы не имел никакого веса. Ричард молча и внимательно изучал девушку, чувствуя, как учащается его сердцебиение, как его вновь бросает то в жар, то в холод, а ноги никак не решались сделать еще шаг вперед, обнаружив себя и вынудив начать разговор... Ветра Севера! Он шел извиняться перед ней, но ощущения были такими, будто бы рыцарю предстояло признаться в любви. Отчасти, таковым это и являлось - да, даже если бы Армонт не любил Цереру и она была для него всего лишь знатной госпожой, сюзереном, которому он дал клятву на определенный срок, он все равно бы извинился, потому что так пристало поступать мужчине. Однако в таком случае случае его слова были бы сухими и официальными, быть может сказанными не в полной мере от чистого сердца. Но то, как он собирался просить прощения у девушки сейчас... Это не было похоже на что-то обычное. Он боялся. Очень боялся. Он хотел извиниться перед ней не потому, что мог оказаться в ее глазах невоспитанным варваром, а потому что понимал, что его слова причинили ей боль. Он хотел извиниться перед ней как перед человеком очень близким, человеком, очень важным ему. И плевать, что одна из Аматониди этого не знает. Или же знает, но никогда не воспримет всерьез его чувства. В конце концов - они неправильны и не имеют права на существование.
- Однажды, на границе меж Срединными и Западом, я встретил человека.
Голос рыцаря, низкий и бархатистый баритон, проник в уши девушки. Вскоре, к ним присоединился и звук шагов - Ричард, ступая медленно и осторожно, будто бы приближался к величественному хищнику, подошел к краю балкона и упер ладони в его парапет, чуть согнувшись и устало глядя вдаль, туда, где сумерки уже овладевали Лайнидором, заставляя многочисленные окна домов сиять светом свечей, жаровень и факелов.
- Он не был знатным. Не был великим воином. Но он умел держать меч в руках. Вместе со своим другом, торговцем из Эмилькона, он объездил караваном много земель и теперь их путь лежал на Север, где они хотели сбыть редкие шелка и драгоценные камни. Я дал им карты. Рассказал о том, что может поджидать их там, к кому лучше обратиться, какой город и какие деревни примут их с большей охотой. И этот человек, этот наемник, оскорбил меня. - Ричард слабо усмехнулся. - Он судил о моей родине так, как хотел и желал, ведомый лишь досужими слухами и общественным мнением. Он говорил о том, что эти земли нужно забыть и отрезать от остального мира, что там нет ничего прекрасного, только мрак, нечисть и зло, что те люди, что живут там, не способны познать ни истинных чувств, ни красоты, ни наук, ни грамоты, и представляют из себя лишь суть недалеких, жалких варваров, чей удел до конца своих дней сражаться в распрях за территории и выживание, грызя друг другу глотки за малейший кусок добычи. Я молчал, слушая его. Я хотел быть мудрым. Как вы. - Армонт бросил на девушку взгляд, по-прежнему устало улыбаясь. - Но не смог. Я был молод и горяч, я желал восстановить справедливость. Наш разговор закончился дракой. Мы крепко намяли друг другу бока, и я долгое время после не видел этого человека. А потом... Встретил его на Севере, к западу от Хиана, в деревеньке, когда ехал на войну вместе с моим ныне погибшим другом, Варуном Ватражем. Там наемник осел. Завел семью. Стал частью Севера и его традиций. Он сказал мне, как опасно может быть невежество и непонимание, следование первичным эмоциям и чуждым мнениям. Мужчина должен уметь верить лишь своим глазам, своим ушам, и никогда не позволять себе необдуманных поступков.
Усталая улыбка Армонта стала еще шире. Он медленно покачал головой, вновь смотря на расстилающийся внизу город.
- Когда-то он ошибся. Ошибся и я. Ведь ошибаться - свойство человека. А прощать - свойство богов. Быть может они простят меня за мои слова, когда мой дух окажется в их обиталище и ему будет суждено держать ответ за все совершенные в жизни поступки. Но я не питаю к богам должного внимания и почтения - они никогда не слышали меня, не отвечали моим молитвам, я всего добивался сам. Я пришел сюда не потому, что мне важно мнение богов. Я пришел сюда потому, что я, в желании защитить вашу и свою честь, в желании обличить человека, посмевшего обвинить вас во лжи и ворожбе, позволил себе поддаться одним из величайших опасностей и грехов - невежеству и предрассудкам. Я возвел частное в общее, в абсолют, допустив большую ошибку и затем усугубил ее, посмев сказать об этом, посмев облечь мои, без сомнения, невежественные суждения в слог, что достиг ваших ушей. Я оскорбил вас своей неосторожностью, миледи, своим пылом, своими неуместными эмоциями. Своей необдуманностью. И я пришел сюда, чтобы извиниться перед вами за это.
Ричард повернулся всем корпусом к Церере, отойдя от края парапета. Он смотрел ей прямо в глаза, но в этом взгляде, внимательном и болезненном, не было ни гордости, ни самоуверенности, ни желания получить свое, оказавшись правым. Рыцарь смотрел на нее с необычайным трепетом, таким, какой не сиял в его глазах даже в Сарамвее.
- Я пришел сюда, чтобы просить о вашей милости. Чтобы попросить у вас прощения за свой поступок. Я хочу искупить свою вину перед вами, миледи. Если вы желаете покарать меня за мою дерзость, за мои слова, если же вам угодно, чтобы я сделал что-то для вас - прошу, скажите одно лишь слово и я исполню вашу волю.

Знала ли Церера о том, насколько страшно Ричарду? Он не видел краску в темноте, что прильнула к ее лицу, но она слышала его голос. И Армонт боялся, что этот голос подведет его дрожью, выдаст его эмоции, выкажет неуважение к прекрасной даме, что он так нежно и страстно любил. Хотя нет - теперь уже, наверное, обожал, окончательно поправ все запреты и здравый смысл. Ему ли не знать, что его ждет виселица, узнай кто о его чувствах? Меньше всего в своей жизни рыцарь хотел бы болтаться в петле, на радость падальщикам. Но даже столь позорная смерть меркла перед возможной участью Армонта сейчас. Он боялся. Боялся, что Церера попросит его уйти и больше никогда не возвращаться. Что окончательно разрушит то хрупкое, нежное, тайное, что он смел взращивать, как цветок, по отношению к ней. Ричард не пережил бы этого. Если она не простит его, он не сможет жить дальше. Ему не будет нужна такая жизнь. Он любил ее так страстно и беззаветно, что желал навечно сохранить в себе ее образ. И пусть их чувства никогда не будут взаимными, но Ричард хотел остаться для девушки чем-то большим, чем просто случайный, пусть и верный друг. И уж точно большим чем человек, который оскорбил ее, поправ все самое доброе, чистое и светлое, что он так желал делать для нее.
- Спасибо, что поняли меня.
Ее слова, ее фразы, то, что она сказала Ричарду - все это было сравнимо с огромным камнем, упавшим с души Армонта, с огнем, растопившим лед в его душе, с лекарством, излечивающим страшную рану. В это мгновение рыцарь ощутил необычайное спокойствие, необычайную легкость. С таким умиротворением на душе идут умирать, в бой. Идут вершить великое. Или же получают возможность и силы жить дальше.
- Миледи.
Ричард с необыкновенной осторожностью, будто та была стеклянной и хрупкой, взял ее руку и, склонившись, коснулся тыльной стороны ладони губами в не менее осторожном и трепетном, но вместе с тем полным страсти поцелуем. Те редкие мгновения, когда он, соблюдая все рамки приличия, мог коснуться ее, ощутить, попробовать на вкус в той невероятно острой и опасной близости, подошедшей к своему краю тогда, на Арене, когда он посмел украсть у Цереры прощальный поцелуй, отправляясь на смерть. По сей день он помнил этот миг, писал о нем в своих бумагах, хранил его память, чувствовал, стоило ему прикрыть глаза, тот ожог бархата и утонченного тепла, той жизни, души, трепета живого и дышащего человека, любовь к которому заставляла Ричарда жить. Давала ему сил, вдохновения, превращала в мальчишку. Но вместе с тем была для него самым жестоким наказанием, самой жестокой пыткой, ведь он был вынужден любить безответно и признаваться в своих чувствах лишь бесстрастному пергаменту.
Они вновь подошли к краю, уже с другой стороны, глядя на бурное течение разворачивающегося внизу праздника. В глазах Ричарда легко было прочесть подлинное любопытство, интерес, вежливый но настойчивый, какой бывает у всякого мужа, неравнодушного к изучению тайн мира вокруг себя.
- Мне никогда ранее не доводилось видеть подобных обрядов. Обычаи имянаречения ребенка на Севере суровы и жестоки, на Западе достаточно пресны и не являются поводом для особого дня, но здесь... - Армонт слегка усмехнулся. - То, что я вижу, прекрасно и удивительно, одновременно с тем вызывая некоторые вопросы. Я ведь правильно понимаю, что имя еще не было оглашено во всеуслышание? Или я, поддавшись воле досточтимого барона, к своему стыду упустил этот момент?..
Ричард желал было продолжить, но внезапно осекся, обратив свое внимание на жаровню неподалеку от священнослужителя. Фай!.. Обнаружить непоседливую саламандру, пропавшую из покоев рыцаря еще вчерашней ночью, именно здесь было не самым лучшим впечатлением. Она могла напугать гостей, ребенка, вызывать гнев собак или наделать дел. Чихнуть огнем на свитки, погрызть дорогое серебро...
- Нужно было запереть ее на ключ... - Негромко простонал рыцарь, сетуя на собственную нерасторопность.

Ричард молчал, внимательно слушая Цереру и медленно, размеренно кивая в такт ее словам, показывая свое внимание и участие. Не смотря на то, что мысли его были связаны исключительно с праздником и его сутью, он позволил себе крамольную возможность обдумать фразу девушки о гибели ее кузена. Армонт не мог припомнить крупных войн и сражений на Юге, что могли бы унести жизнь мужчины, воина, что отправился бы защищать свою семью и свои земли... Но был бы тот человек воином? Тех, кто вел достойную и честную торговлю, кто занимался наукой, кто держал в руках своих власть, призванную делать жизни иных людей лучше, рыцарь уважал не меньше чем тех, кто держит в руках оружие. В конце концов - у знати много врагов. Ричард мог бы задать вопрос о судьбе кузена, узнать его участь, но это было бы как минимум невежливо с его стороны - бередить рану потери близкого человека. Тем более, в такой день. Тем более, в такой вечер.
- Более чем. - Негромко ответил Армонт на вопрос девушки, наблюдая за бегающими внизу псами до тех пор, пока они не скрылись из его вида и вида присутствующих внизу гостей. - Не тревожьтесь, миледи. Я уверен, что барон справится со своей задачей, не посрамив ни свою честь, ни честь своего дома.
Предательская жажда, заявившая о себе еще после конца долгого рассказа о Темных Землях, теперь воспылала в полную силу, заставив рыцаря пожалеть об оставленном кубке. Мужчина не отказался бы от травяного настоя с пряностями, или от вытяжки из любимых сортов ягод, но на подобных мероприятиях гостям вменялось пить исключительно вино и достойный алкоголь. По крайней мере тем, кто пока что не присутствовал за богато украшенным столом, уставленным многочисленными, аппетитно выглядящими яствами.
- Люди на Севере делятся на три категории. Первая - знать. Богатые купцы, представители древних домов и кланов, рыцари и дружинники, удостоенные чести иметь собственный надел, а так же ярлы и конунги, по званиям своим и влиянию не уступающие ни герцогам, ни королям. Вторая категория - простолюдины. Те, кто живет в крупных городах и общинах, под властью своих сюзеренов, составляя большую часть феодального сословия. Эти люди отличаются от простого люда прочего Альмарена своей крайне грубой внешностью, говором и подходом к быту, мировоззрением, восприятием понятий закона и военного дела. Однако есть и третья категория. - Ричард взял с подноса прошедшего мимо слуги кубок с вином, с благодарностью кивнув мужчине. - На языке Севера их называют кьяльдами, что в переводе на общее наречие означает "отверженник". В их жилах течет кровь первых людей, что когда-то заселили этот мир, а посему кьяльды не изменяют своим древним традициям, не желая следовать современным веяниям в любых их проявлениях. Пожалуй, именно их можно назвать варварами в привычном понимании этого слова, хотя это обозначение будет излишне грубым. Кьяльдов мало и они расселены по всему Северу, даже в Темных Землях, живя в маленьких, надежно укрытых деревнях и поселениях. Чужаков они не любят. Вся их жизнь - это сражение. С природой, с нечистью, с враждующими кланами, с орками, да даже с шефанго. Их устои очень свирепы и давно стали чуждыми для знати, укрывающейся за надежными, каменными стенами замков, и для кметов, привыкших к уюту и безопасности больших городов - зачастую, уже за границей горной гряды.
Армонт пригубил терпкое, бьющее в нос вино, чуть сжав зубы. Сегодняшний вкус предложенного алкоголя пришелся не по нраву рыцарю, но подобные мелочи не сильно интересовали пересохшую глотку.
- До трех лет ребенок кьяльдов не имеет имени - только клички. Его не воспринимают как полноценного человека. Связано это с огромной смертностью детей в суровой природе Севера. Больше половины не доживает даже до такого срока - не говоря уже о полноценном совершеннолетии. И лишь когда мальчик или девочка достигают трехлетнего возраста, проводится ритуал имянаречения. Ребенка опускают с головой в бурную реку, озеро или море, позволяя воде смыть его прежнее имя. После чего волосы на голове, за три года заплетающиеся в косу, остригают полностью, до гладкой кожи, саму же голову украшают венком из можжевельника и пихтовых лап. И именно в этот момент мать - именно мать, не отец - может наречь своего ребенка настоящим именем, тем, что будет с ним до конца его дней. Если же мать мертва, это делают ее сестры, или же повитуха. Мужчине запрещено давать имя, но он может советовать жене нравящиеся ему варианты. Обычно к ним прислушиваются, выбирая то, что устроит обоих супругов. И даже после всего этого маленький наследник может погибнуть. Купание в ледяной воде в три года переживают не все. Однако те, кто выжил, считаются полноправными членами общества и им доверяют нож, позволяя принимать участие в охоте и делах общины. А вот с ритуалом совершеннолетия у кьяльдов все совершенно иначе...

От рыцаря не укрылось то, каким взглядом девушка смотрит на него, какие нотки и искры бушуют в глубине ее темно-синих, широко раскрытых, прекрасных глаз. Ричарду был знаком этот взгляд. Он встречался почти у всех, кому доводилось слышать о нравах и обычаях Севера, о тех ужасах, что скрывают внутри те далекие земли, окутанные легендами и слухами. Нельзя сказать, что Армонт любил это - ему не нравилось пугать людей или же разрушать их определенные, устоявшиеся взгляды на мир, но ведь, в конце концов, Альмарен многолик. В нем есть вещи похуже традиций земель хлада и мрака. Похуже смерти. И в этой разнице, в этом конфликте верований и убеждений, в этой борьбе старого и нового, дикарства и утонченности, рождалась истина. Ковался абсолютный баланс между добром и злом, между чем-то отвратительным и чем-то прекрасным. В конце концов... То, что было святым и завещанным предками для одних, могло показаться чудовищным для других.
- На Севере нет такого четкого разделения на мужские и женские обязанности, как в остальном Альмарене, миледи. Дамы, рожденные в снегах, могут брать клинок и сражаться наравне с мужчинами, а зачастую - даже превосходя их в свирепости и ловкости. Существует множество легенд о великих воительницах Севера, о их наследии, о том, какой вклад они вносили в общество. И мужчины, и женщины одинаково хороши в быту. Каждый северный воин это, в первую очередь, охотник, собиратель, рыбак и фермер. Для кьяльдов важна забота о ближних, о своей общине. Впрочем, если мы будем говорить о браке... Для этих людей считается нормой предложить свою жену другу. Подобной чести удостаиваются лишь избранные и это показатель величайшего расположения и доверия. Человек, которому предлагают жену, отныне - часть дома. Часть семьи. Часть клана. Женщины не противятся подобному. Для них это шанс подарить общине и семье больше детей. Развлечься, в конце концов, если муж не радует успехами. - Ричард усмехнулся. - Однако измена, совершенная вне разрешения мужа, карается. Да и верность своему клану, своему суженому или, на крайний, избраннику мужа, это очень важный аспект отношений. Женщины кьяльдов умирают за своих мужей, для них они - мир, власть, луна и солнце, свет и жизнь. Безумные фурии - как в бою, так и в постели. Во всяком случае, так о них говорят.
Армонт чуть склонился, дабы почесать Льезу за ушами. Огромная собака нравилась рыцарю, а приятное тепло ее жесткой шерсти ласкало и грело могучую ладонь. Ричард редко к кому проявлял подобную любовь - обычно его питомцами были лишь кони, для которых лучшей наградой была еда, чистка и сильные, одобрительные хлопки по шее, вкупе с грубо проходящимися по коже пальцами.
- Тем не менее, если мы отойдем от традиций коренного населения и обратимся к остальным северянам, то обнаружим у них расхождения в плане отношения к женщине. Да, определенное равноправие сохраняется, и оно сильно бросается в глаза на фоне, например, Западных земель. Жена может вести хозяйство и дела, идти в бой, работать - я учился должному уходу за обмундированием у женщины-кузнеца - но все же ее значимость в обществе уже будет подвергаться определенному сомнению. У знати же совершенно иные взгляды - кто-то придерживается традиций, а кто-то следует по пути жесточайшего патриархата. Я слышал об одном богатом, северном купце, что все никак не мог жениться. Говорили даже, что от него сбежала какая-то южанка, прямо перед первой брачной ночью, опасаясь за свою жизнь. Впоследствии этот купец взял себе юную деву из Срединных и она умерла спустя пять сезонов. От побоев. - Армонт покачал головой. - Ходят слухи, что теперь ее призрак гуляет по ночам вокруг стен замка и плачет, пугая деревенских крестьян. Мне трудно представить человека настолько подлого и низменного, что посмел бы поднять руку на женщину. Трус и никчемная личность, утверждающаяся за счет тех, кто не может дать сдачи. Я слышал, что после этот человек загубил еще нескольких дев, после чего по его душу пришли люди местного ярла... Но чем все закончилось - мне, к сожалению, неизвестно.
Ричард отвлекся от собаки и перевел взгляд на Цереру. Он с выражением некой, очень теплой и трепетной тоски смотрел на то, как она сидит на парапете, как расправляет полы великолепного одеяния, как пьет вино из стеклянного кубка. Быть может во всем это не было чего-то особенного, но для Армонта... Он любовался девушкой, как картиной, находя нечто невероятное в, казалось бы, совершенно обычных вещах.
- Так и есть, миледи. Я разделяю ваш подход к мальчику и уверен, что будь у меня сын, я относился бы к нему точно так же. В юном наследнике необходимо воспитывать силу воли и лучшие качества, а не отдавать его на откуп стремлениям, недостойным мужчины. Позволять ему предаваться зависти, гордости и алчности. Прошу простить меня за мою дерзость, но… Вы позволите мне задать вопрос о вас?.. Барон говорил о жемчужинах в ожерелье вашего отца. Получается, у вас есть родные братья? Или сестры? Или может, и те и другие?..

- Семь родных сестер!.. - Армонт не смог сдержать искреннего удивления. - Это... Необычно. Боюсь даже представить, как вы справлялись и уживались с ними, миледи. Как вам приходилось их воспитывать. Я бы, наверное, с таким не справился. Зачастую, детям мало знакомо понятие ответственности за ближнего, им важны их жизнь и игры, увлечения, а заботу о братьях и сестрах, особенно среди знати, они воспринимают как наказание или повинность... Но я уверен, что вы были для своих сестер настоящим примером для подражания, гордостью своего отца. И теперь, если я все правильно понимаю, когда-нибудь вы, Церера, станете новым, не менее достойным, чем Эттон, главой вашего Дома и всех его дел.
Ричард внезапно гулко, басовито хохотнул, чуть опустив голову. Он широко ухмыльнулся, будто бы вспомнив что-то, очень забавное для себя и, возможно, для окружающих.
- Однажды, один престарелый герцог, переживший... Скажем, не самый легкий и приятный бракоразводный процесс со своей вспыльчивой женой, нанял меня для обучения своих сыновей уму-разуму и военному делу. Знаете, сколько их у него было, миледи? Девять! Все, как на подбор - черноглазые, кудлатые, серьезные мальчишки, от шести до десяти лет. Бесята в тихом омуте!.. Видят боги, как я намаялся с ними, сколько сил и терпения мне стоили мои уроки! И я безнадежно им проигрывал - в конце концов они накидывались на меня всей толпой, а я физически не успевал и не мог отбивать все их удары. Славное было время... Жаль, потом, когда я уже уехал и мой контракт был исполнен, трое наследников погибли в бурном потоке реки, спасая жизнь одного из своих братьев.
Голос рыцаря стал тише и монотоннее ближе к концу повествования. Он поднял взгляд на девушку, показывая, что услышал и принял ее вопрос, и готов на него ответить.
- У меня нет семьи, миледи. Я один.
Сухая, вежливая, обычная фраза, очень хорошо знакомая Ричарду. Он повторял ее часто, каждый раз, когда кто-либо интересовался его личной жизнью, и никогда не желал говорить на эту тему дальше. Особо настойчивые и их расспросы игнорировались начисто, даже если это грозило привести к ссоре, но сейчас... Армонт не хотел молчать. Впервые за очень долгое время он хотел поговорить. Ответить на вопрос честно и развернуто, поделившись с человеком, которого он считал близким, чем-то очень важным и особенным для себя, не уходя от тяжелого вопроса непонятными намеками.
- Я всю жизнь был один. - Внезапно, негромко произнес рыцарь, в тот момент, когда молчание затянулось и казалось, что больше Церера не услышит от него ни слова. - Столько, сколько я себя знаю. Я начал помнить себя мальчишкой, грязным и напуганным, который прятался в скальной расщелине. Там, снаружи, начинались сумерки и бушевала метель, все вокруг завалило снегом. А я сидел и смотрел в одну точку, не отводя взгляда, обнимая себя руками и пытаясь согреться. Я не знал и не помнил ничего - ни о мире, ни о своих близких, ни о себе. Все, что у меня было - это мое имя. Это все, что я тогда имел.
Ричард усмехнулся, поднося к губам кубок с вином и делая хороший, полноценный глоток. Его взгляд казался пустым и отрешенным, выдавая всю погруженность мужчины в собственные мысли и воспоминания.
- Я не знаю, какая кровь течет в моих жилах. О том, что я сын Севера, мне говорит моя внешность. Моя сила. Мои... Инстинкты. То, что привлекает меня. Я не питаю ложных надежд, миледи - те, кто дал мне жизнь, скорее всего давно мертвы. Темные Земли суровы и жестоки. Я не пытался найти близких, узнать что-то большее, это бесполезно. У меня нет ни знаний, ни наводок, ни информации. Слишком много лет прошло. - Армонт усмехнулся чуть шире. - Пожалуй, если говорить честно, у меня за душой нет ничего. Фамилия принадлежит не мне - я взял ее на память об умершем рыцаре по имени Кай, чей меч я ношу, клятву которому я дал, который научил меня многому и помог избрать верный путь. У меня нет земли, что я смог бы назвать настоящим домом, места, куда я мог бы вернуться и где меня бы приняли. У меня нет жены и детей, нет тех, кого я мог бы назвать другом - мой единственный, настоящий друг погиб в битве с мертвецами в Темных Землях. Иногда я даже думаю о том, что и имя принадлежит не мне. Оно нехарактерно для Севера и подошло бы больше человеку, рожденному где-нибудь, например, в Грессе. Я не знаю, почему я помнил именно его. Почему я решил, что это мое имя.
Пустой кубок поставили на край парапета, позволяя свету с нижнего этажа бросать замысловатые отблески на грани тонкого, изукрашенного резьбой стекла. Рыцарь сложил руки и облокотился чуть вперед, с легкой улыбкой глядя вниз, туда, где по-прежнему пряталась в жаровне неугомонная Фай.
- Всю жизнь я путешествую по Альмарену в поисках места, которое смогу назвать своим домом. Там, где моя душа будет спокойна, там, где я смогу остепениться. Я не знаю и не помню точное количество моих лет, но серебро в висках говорит мне о том, что не горами тот час, когда годы возьмут свое. Я хотел бы уйти из жизни дома, а не в сражении. Я хотел бы сидеть у камина и видеть, как улыбается моя жена, как играют мои дети. Я хотел бы дать им все, и даже больше - то, чего никогда не было у меня.

Сначала Ричард подумал, что его ощущения, подстегнутые добротным вином, обманывают его. Но скосив взгляд и обнаружив руку Цереры на своем плече он замер, не смея продолжать монолог дальше. Замер, затаив дыхание, чувствуя, как ее пальцы сжимаются на его плече, проходя чуть ниже в поглаживающем, приободряющем и таком... Необычайно чувственном, теплом жесте. Искреннем. В том, о котором Армонт, зачастую, боялся помыслить. Сейчас, в его глазах, девушка решилась на опасный поступок в кругу тех, кто может расценить это неверно, но... Разве Ричарду было дело до их мнения?.. Да, наверное, одна из Аматониди никогда не испытывала к нему чувств, выходящих за рамки деловой симпатии. Быть может она никогда не задумывалась всерьез о том, любит ли она его и о том, насколько же сильно и трепетно любит ее сам Ричард. Все это невозможно и глупо, как летний снег, они разные, она знатна, а он нищ и безроден. Их чувства не могут быть взаимными и рыцарь, пожалуй, смирился с этим за последние три месяца, измучив себя до полубезумия душевными терзаниями, не в силах уснуть по ночам, видя ее лик и память о ней в любой мелочи, в иных женщинах, в голосе и знаках далеких звезд. Но то, что она сделала сейчас, для Армонта было сродни его же поцелую на Арене, когда он решился на отчаянную смелость, на грех, что столь прекрасен и тяжел одновременно. В ее жесте, в ее пальцах, в ее движении Ричард чувствовал тепло, уют и заботу, то человеческое и сокровенное, чего он всегда был лишен. Он чувствовал поддержку и понимание, не сухую формальность и звонкие речи, но Поступок. Тот, что пишется с большой буквы, тот, что заслуживает быть запомненным. И рыцарь стоял, молча и прикрыв глаза, чувствуя, как горький, но вместе с тем сладостный ком подкатывает к его горлу. Он не смел ни двигаться, ни дышать полной грудью, ловя каждую секунду и каждое мгновение этого душевного и физического тепла от человека, которого он так искренне и чисто любил, пусть во вред себе и в муку, устав бороться и с судьбой, и с феодальными предубеждениями. И когда девушку разжала пальцы, покинув Ричарда, он позволил себе гулко втянуть в себя воздух с болезненной жадностью, чувствуя, как легкий холод жжет его плечо словно каленый металл, оставляя не меньший шрам в сердце, чем инструменты орочьих надсмотрщиков, некогда увечившие его тело.
- Марцелл... - Негромко повторил Ричард, позволив этому имени прокатиться на языке, примериваясь к нему, пробуя на вкус, взвешивая и оценивая, выпрямляясь во весь рост и присоединяясь к аплодисментам. - Красивое имя. Я слышу в нем глас Юга и горячий, гордый нрав будущего мужчины. Вы упомянули Эмилькон, миледи... Я правильно понимаю, что это имя весьма распространено в вашем родном городе?
Фай шевельнулась в жаровне и поднялась на лапки, вытягивая чешуйчатую спину и зевая во всю свою маленькую пасть с крошечными зубками, что казались безобидными иголочками, но и Ричард и Церера знали, с какой легкостью они могут крошить и камни, и металл. Движения зверька, ее хаотичные попытки улечься поудобнее, разбрасывая ворох мелких искр, заставляли Армонта заметно нервничать.

Крошечный, подпискивающий и все еще всхлипывающий, часто сопящий после долгого крика комочек, кажущийся в руках Цереры столь незначительным и невесомым, в огромных, медвежьих лапах утонул полностью и без остатка, затерявшись на фоне монументальной мощи Ричарда, напоминая маленькую игрушку, не больше. Северянин, привыкший держать в ладонях клинок и отнимать чужие жизни, умеющий убивать и свежевать зверя, носящий тяжелую броню с такой легкостью, будто она была невесомой, совершенно не знал, как вести себя с столь ценным и хрупким живым существом, а посему замер, надежно сведя руки и не допуская даже малейшей возможности причинить ему вред, уронить, обойтись как-то излишне грубо. Опустив голову, Ричард внимательно и с выражением непонимания и легкой растерянности созерцал маленького Марцелла, что ерзал туда-сюда, пытаясь поудобнее устроиться в руках Армонта и при этом выказывал как свой характер, так и свое недовольство всем подряд - тем, что его продержали так долго среди гостей, тем, что утомили и напугали шумом, тем, что не уложили спать вовремя, тем, что его сейчас держал незнакомый ему человек, от которого уж точно не пахло ни знакомым уютом, ни молоком, а скорее металлом, дубленой кожей и вином. Комочек нахмурил лоб и надул щеки, всем своим весьма характерным видом показывая, что сейчас начнет ныть и плакать вновь, требуя вернуть его или в более компетентные руки, или в темноту и тишину собственной кровати. Ричарда это сбило с толку еще сильнее, но он, помня просьбу Церы о недопустимости попыток тряски и укачивания младенца, поднял в голову, водя взглядом по сторонам и в судорожном, едва ли не паническом состоянии пытаясь понять, как же ему выкрутиться из столь щекотливой ситуации. Смешно. Медведь, напуганный медвежонком. Пусть и не своим.
- Возле яблоньки моей я пасу двоих коней... Конь серый, да гнедой, а я парень молодой...
Тот факт, что Ричард начнет петь - точнее, пытаться - был внезапен для всех трех присутствующих в этом помещении, а уж для самого Армонта и подавно. Низкий баритон рыцаря был может и красив в его разговоре, в те моменты, когда он окрашивал интонациями свое повествование, но в пении... Цера не солгала бы, если сказала, что ни одна нота Ричарда не попала куда надо, а сам он напоминал не то мяукающего басом кота, которому прищемили кое-что под его хвостом, то ли медведя, рычащего нечто невразумительное из своей берлоги. Однако, это безобразие Марцеллу... Нравилось?.. Он мгновенно передумал плакать и уставился глазами-бусинками на Армонта, ловя каждое его слово.
- ...На каком мне поскакать, мою милую обнять?..
Простодушная, до безобразия примитивная песня, из тех, что звучат на Севере среди простых крестьян. Не было в ней ни изящества, ни высокого слога, ни скрытых моральных и нравственных посылов. Ричард повторял куплет раз за разом, с извиняющимся видом косясь на Цереру. Ему ли не знать, как реагируют окружающие на попытки рыцаря открыть рот не по делу? Впрочем, тихие звуки явно довольного таким концертом комочка говорили о том, что малец засыпал, привлеченный столь... Необычными звуками и новым для него, крайне низким и "плавающим" тембром голоса.
- Возле яблоньки моей я пасу двоих коней...
В конце концов Ричард закашлялся, не привыкший столь долго исполнять свои "партии" на бис. Однако даже это не смогло каким-либо образом расшевелить Марцелла, наконец нашедшего достаточно удобную для себя позицию в лапищах бурого медведя. Тот, почувствовав прилив смелости и уверенности в своих неизвестно откуда взявшихся способностях укрощать еще и малолетних наследников знатных семей, сделал несколько шагов по направлению к Церере и колыбели мальца, пытаясь перехватить его в руках так, чтобы уложить туда, где ему было самое место.