Мужчина не мог сказать, да и не задумывался о том, что произошло с ним. Хватало лишь тех жалких сведений, которые на грани беспамятства и яви предоставило тело. Было больно. Изматывающе, изнурительно больно, но без того острого и горячего, что заставляет почувствовать себя живым. Неприятно тянуло все суставы и мышцы, горело под ребрами, воздух обжигал легкие и немилосердно драл горло. Кровь шумела в ушах, так что сквозь этот шум едва ли пробивались обрывки раздающегося рядом  разговора. А что и пробивалось, то не было сил понять и услышать, как подобает. Человек не раз уже боролся с обмороком, усилием воли возвращая себя из небытия в реальность, но в этот раз не хватало сил. Слишком тяжело было дышать, слишком мутилось в голове, слишком малó было осознание, что еще жив.
- Дядь Фим, а не поможете нам? Нам бы его до второго этажа поднять... Вдвоем-то не поднимем...
- Аааай... Ну!? Куды тащить-то?
Ударом ощутилось прижавшееся к коже тепло, в следующий миг тело уловило движение, но плывущее в почти сладкой пустоте сознание человека не сочло нужным ответить на это. Еще удар, твердый и несильный, по затылку, явно не походил на те пощечины, какие дают, чтобы привести в чувство. И удар этот был последним, что мужчина запомнил, прежде чем окончательно провалился в бесцветную, не отдающую ни теплом, ни холодом, пустоту. Ни шума девочек, ни с боем давшегося одной из них решения позвать целительницу он не слышал, как не заметил и последовавшего прихода нимфы, и даже рыбаку, спасшему ему жизнь, не мог сказать спасибо.
Сколько времени провалялся в полном беспамятстве, сам человек не знал, но, на его счастье, мужчина попал к неравнодушным, и его не бросили выкарабкиваться своими силами.
- Ну что... теперь, когда я тебе достала из легких воду речную, только попробуй мне не оживи, гость неведомый. А это тебе, чтоб быстрее в себя приходил.
В реальность он возвращался медленно. Сперва полуосознанно, телом ощутил тепло, точками концентрирующееся на груди, и лишь после начало приходить понимание, что жив. Мужчина не мог еще сделать ни единого движения по своей воле, придавившая пустота держала слишком крепко. Держала сумасшедшая усталость прошедшего дня, оставшегося где-то в неизвестности, держала самому человеку непонятная тяжесть, держала разверзшаяся пустота на месте того, где… что-то было прежде. Лишь едва заметно дрогнули ресницы мужчины, когда нимфа снимала камни. Не оформившись в мысль, просто коротким, тающим чувством мелькнуло в сознании, что это неправильно и рано еще снимать лежащие на груди точки, от которых медленно разливается внутри тепло.
"Оно не должно просто уйти. Тепло должно до боли обжечь под конец."
Когда прошло тепло,  мужчина, медленно приходящий в себя, уловил запах. Аромат этот был незнакомым, терпко-свежим и спокойным, но чувствовался с каждым мигом все отчетливее и, казалось, с каждым вдохом проходил до самых костей и оставался там. Вскоре вместе с запахом человек ощутил и собственное тело: всю ту же слабо пекущую боль во всех членах, будто не то его долго, но слабо били, не то бил он; тяжесть в груди и скребущее ощущение в горле, несильное, но докучающее; зуд в затылке, которым (теперь он это твердо вспомнил) приложился еще в беспамятстве. Вместе с запахом и дыханием через явно ощущающуюся на лице влажную тряпицу, в тело верно и твердо вливалась жизнь.
Открывать глаза мужчина не спешил, хотя чувствовал уже, что владеет собой, в состоянии мыслить и понимать, что происходит. Отчего-то зналось, что сейчас еще рано, можно дать себе отдохнуть, просто нет повода вскакивать и куда-то бежать. Голова была упоительно пуста, пустоту эту хотелось длить сколь угодно долго. Он никому ничего не должен – мужчина ощущал это явно, как ощущается во рту вкус или ветер, коснувшийся кожи.
"Разве что должен сказать спасибо тем, кто вытащил его… неизвестно откуда. Это будет хотя бы вежливо" – Эта мысль была первой, пришедшей в голову.
– Благодарю за спасение, – слабым голосом, сипло бросил мужчина в пустоту, не заботясь о том, есть ли рядом кто-то, не напрягая слух и не выискивая ни дыхание рядом, ни скрип половиц. Но вот горло – "очевидно, до того, как оказался здесь, всласть накричался" – нещадно драло от каждого звука, и, едва закончив фразу, человек болезненно, хрипло закашлялся сквозь все тот же закрывающий лицо лоскут.

Отредактировано Шоу (08-04-2017 17:37:32)

Ночь. Окутывая своим непроницаемым пологом спящие королевства, эта особа приносит с собой совершенно иные правила жизни. В дремучих лесах, вместо звонких птичьих песен, слышится лишь зловещее уханье филина. На реке стихают зычные перекрикивания рыбаков и мерный плеск волн о деревянные борта их лодок. Лишь изредка эта тишина нарушается могучим ударом хвоста по воде очередной рыбы, поднявшейся с тёмных глубин речного дна. А крестьянин, что весь день напролёт работал в поле, заслуживает свой долгожданный отдых. Не спят лишь, чьим делам солнечный свет не является подспорьем. Скрываясь от ненужных глаз в кромешной тьме, они спешат осуществить задуманное до того, как по небосклону алым маревом разольётся рассвет, и первый луч восходящего солнца не коснётся земель Альмарена. А вместе с ними не сплю я.

   Эта ночь была особенной. Она полнилась запахами чужака, что сейчас ворочался в кровати на втором этаже. Он пропитал весь дом, с его основания, до самой крыши. Приторно-сладкий, как запах гниющих яблок, что под собственной тяжестью сорвались с ветки, да так и остались лежать на земле, не подобранные заботливой рукой садовника. Не стоило и сомневаться, что другие обитатели этого дома его даже не чувствовали, у них была совершенно иная природа и их даже не заботили проблемы этого толка. Уставшие после дневных хлопот, они сейчас тихо лежали в своих кроватях, блуждающие по собственным закоулками мира снов. Иногда я задавался важным для себя вопросом. Что же снится человеку? Почему он с таким предвкушением ждёт того момента, когда сможет наконец забраться под одеяло и, отринув всякую суету, спать? Хоть сколь-нибудь удовлетворяющего ответа я так и не получил.

   « - Ну что, Саркоджа, ты готов?» С лёгким задором в голосе проговорил безусый маг. Маленький белый зверёк, сидящий на подлокотнике кресла, посмотрел на своего хозяина единственным глазом и коротко пискнул в ответ.
« - Тогда приступим.» Бросив на пол перед собой несколько костяных кубиков, на белой глади которых были высечены магические символы, мужчина принялся делать пасы руками. Губы его споро шептали слова древнего заклинания, на поиски которого у него, вместе с Саркоджа, ушел не один месяц. В ответ на эти манипуляции со стороны волшебника, кости начали тихонько дрожать, сближаясь друг с другом. Было видно, что мужчине сложно держать нужную концентрацию. Об этом явственно говорил выступивший на его покатом лбу пот и струйка бордовой крови, текущей из носа и оставляющей грязные пятна на белом одеянии мага. С каждой секундой речь хозяина становилась всё громче, пока не затопила собой всё окружающее пространство. Саркоджа же сидел абсолютно без движения. Его взгляд потускнел и подёрнулся мутной пеленой. Связанный с хозяином, он покорно отдавал ему запас своих сил, поддерживая тем самым жизнь мага, сам слабея с каждым мгновением. Вдруг кости, наконец соприкоснувшиеся друг с другом гранями, вспыхнули зелёным огнём, в языках которого угадывались очертания неведомого создания. Ритуал был завершен, и последнее, что увидел Саркоджа, была довольная улыбка, искривившая тонкие губы его хозяина. После этого фамильяр без чувств свалился на пол, не в силах сделать ни малейшего движения.

   Тихий скрип половиц на втором этаже выдернул меня из липкого омута воспоминаний. Навострив уши, я прислушался, стараясь понять, кто же из обитателей дома решил встать в этот поздний час. Звук был слишком тяжел, чтобы это оказалась хозяйка, и вместе с тем чересчур осторожен для кого-то из её воспитанниц. Оставался только один вариант – тот самый чужак, что видимо окончательно пришел в чувство. Звук повторялся снова и снова, а вместе с ним появилось тяжелое дыхание. Такое, если бы этот чужак боролся с кем-то, защищая свою жизнь. И если днём я бы поспешил скорее найти укромное место, на случай, если человеку вдруг захочется спуститься вниз, то ночь я по праву считал своим временем. Ночью безопасность обитателей этого дома лежала на мне и домовом, который, впрочем, последнее время вёл себя подозрительно тихо. Прошло уже несколько недель с тех пор, как мой обваренный кипятком бок вновь покрылся белой шерстью. Я был уверен, что моей хозяйке пришлось приложить усилия, чтобы этот хозяин дома оставил меня в покое, за что я был безмерно ей благодарен. И оставаться в долгу после такой заботы ко мне с её стороны я был точно не намерен. Быстро взбежав по винтовой лестнице на второй этаж, я толкнул своим носом слабо прикрытую дверь и увидел его.

   Зрелый мужчина, болезненно бледный и исхудавший, обмотанный, на манер жителей солнечного Лирамиса, длинным куском сукна. С виду обычный бездомный. Однако явно проступающие бугры мышц говорили о том, что ему доводилось держать в руках оружие. По крайней мере, меч. Стоя босиком на деревянном полу, он прикрывался руками, будто я мог представлять для него опасность. В его карих глазах читалось то внутреннее напряжение, зудящее в нём. После того как он сумел разглядеть, кто же перед ним стоит, уголки губ незнакомца поползли в неумелой улыбке, а сам он со смехом, вперемешку с кашлем, прошептал что-то на незнакомом мне языке.

   « - Запомни, в мире Альмарена есть несколько диалектов. Самые древние из них, языки драконов и демонов. Они настолько стары, что свободно говорить на них могут лишь единицы.» Так наставлял своего фамильяра стареющий маг. Саркоджа, еле-еле обучившийся на тот момент понимать его речи, сидел подле хозяина и внимательно слушал каждое его слово.
« - Самые же распространённые, это язык эльфов и людей. Знать их вполне достаточно, чтобы найти себе собеседника в любой точке Альмарена.» Издав череду щелчков, Саркоджа подставился под морщинистую руку учителя, которая тут же принялась чесать его за ухом.
« - А есть ещё общий Альмаренский язык. На нём умеет изъясняться каждый, хоть самую малость образованный житель этого мира.» Взяв с серебряной тарелки сочное яблоко, маг показал его духу.
« - Теперь повторяй за мной. Яб-ло-ко.» Фамильяр лишь несколько раз свистнул, подобно певчим птицам, пытаясь дотянуться до угощения.

   « - Тебе здесь не рады. Ты чужой.» Коротко проговорил я, лелея слабую надежду, что незнакомец поймёт, о чём я говорю. Глядя в его непонимающие глаза, я мог лишь тихонько скрежетать про себя зубами. Сам по себе этот человек был для меня странен. Взялся невесть откуда, говорил какую-то тарабарщину, и вместо того, чтобы отблагодарить своих спасителей, хотя бы не тревожа их чуткий сон, он задумал драться с воздухом. Однако покинуть комнату мне не давала одна немаловажная вещь. Он был похож на меня. Когда-то, впервые попав в Альмарен, я тоже напоминал дикого зверя, пока мне не встретился учитель. Мягко запрыгнув на ложе чужака, я положил свою лапу на кусок ржаного хлеба и, посмотрев на незнакомца, проговорил.
« - Хлеб.» Оставалось надеяться, что ученик мне попался смышлёный. До рассвета было ещё немало времени, а фамильярам никогда не нужно спать, они просто не видят сны.

Отредактировано Саркоджа (12-04-2017 01:03:56)

Мужчина до утра был занят делом. В том, что представляла собой его жизнь, еще требовалось разобраться, разложить весь тот свалившийся ком сведений на моменты вреда, пользы и нейтральные, не несущие за собой ни вреда, ни пользы, или равно способные принести и то, и другое. И то, что рядом сновал этот белый диковинный зверь, не мешало человеку сейчас погрузиться в себя, даже все выходящие из звериного рта слова сейчас проскальзывали мимо сознания, не задевая его нисколько.

Первым делом мужчина успел понять, что никакой это не замок, несмотря на винтовые лестницы и высокий этаж. Слишком велико было окно, слишком мала толщина стен – настоящий замок следовало складывать из куда более крепкого и толстого слоя камня. Откуда взялось столь твердое убеждение, мужчина долго, тщательно раздумывал. Не всколыхнулось в памяти ничего, что говорило бы о взятых или обороняемых замках, скорее этой мысли пристало облачиться в буквы, нежели в чужую пролитую кровь и грохот падающих стен. Даже чистая память имела подложку – и на этой подложке, как обнаружил человек, отпечаталось достаточно, как если бы писали тонкой палочкой по излишне мягкой бумаге и продавливали ее, так что и на следующем слое оставались невидимые черты, проявить которые легко можно было той же тушью.

Мужчина в итоге обнаружил много занятных вещей. И собственные тяжелые, тревожные мысли о замках и яде, и все те выведенные допущения и заключения, так любовно и трепетно выстроенные из немногих начальных посылок, лучше любых векселей подтверждали правдивость мыслей. Все же остальное происходило из имеющегося начала и соединялось с ним линиями прямыми, отчеркнутыми пером.

Изучив себя, человек лишь крепче уверился в выведенном. Ощупал все свое тело, обнаружил шрамы. Спина – иссечена, едва через все тонкие полосы удалось прощупать широкий и плотный след того, что могло быть ударом рубящим и коротким – или колющим, пробившим доспех. Без доспеха, зналось, удар, способный оставить подобный шрам, был бы смертелен. На бедре след короткий и тонкий, его мужчина и вовсе не считал загадкой. Рану оставили спереди и наискось, рана была короткой и явно не приносила страданий – пошевелив ногой и тщательно все промяв и ощупав вокруг шрама, безымянный не нашел никакой болезненности или опухоли и пришел к выводу, что удар этот был случаен или отведен, и причиной его появления наверняка был поединок на лошадях. Лошади, думалось, были удовольствием не из дешевых, но подтверждал это и круглый след на голени сбоку – опять же, в том месте, какое у всадника может быть доступно для поражения стрелой. Мысли о стрелах вызвали какое-то особое теплое чувство, зародившееся у желудка, какое мужчина едва успел перехватить и ощутить.

Стрелы и лук… да, пожалуй, он мог сказать, что любит стрелять. Умеет стрелять. Даже практиковался в стрельбе в условиях, явно для этого не подходящих – мозоли, какие обнаружил мужчина у себя на сгибах больших пальцев, кроме тетивы вряд ли что могло оставить. Мысли же о возможном защитном кольце едва уловимо кольнули, и укол этот человек поспешил собрать тщательно и трепетно, как погибающий от жажды собирает ночную росу. Как истолковать эту затаенную горечь, он пока не знал, лишь отложил в дальний ящичек мысли о том, что какое-то памятное, особой значимости кольцо уже оставило в его жизни след.

И после этого мужчина вновь обратил свой взор на руки. Кожа ладоней показалась ему излишне тонкой – нет, скорее истонченной, в то время как на подошвах ног нашлись многолетние, задубевшие уже мозоли, вполне сообразные нищему бродяге. Тонкая кожа рук никак не сходилась с грубостью ступней, но когда человек ощупал лицо, в голову ему пришла мысль, показавшаяся вдруг не просто правильной, а единственно верной. Гладкое лицо, ухоженные усы и бородка, будучи в соседстве с приличествующими босяку ногами, никак не соответствовали жизни ровной, пусть даже нисколько не тихой – и не хотелось сводить их в одну жизнь.

«Я не простой человек, мне дали хорошее образование. У меня мог быть высокий офицерский чин. Я пережил войну», – то немногое, в чем он был уверен сейчас, не требовало доказательств и проистекало само из себя. Но то, что за этими начальными посылками нанизывалось друг на друга как бусы на нить, отзывалось сухим перестуком четок, по-новому заставляло безымянного взглянуть на собственное безыменье.

«Я забрался выше того уровня, на котором был. И меня сбросили с этой высоты».

Этого вопиюще не хватало, чтобы найти себе место, но для первой ночи результат был уже хорош, и собой мужчина вполне был доволен. К рассвету, когда почти навязчиво начали лезть в голову очередные вполне нужные, но излишние сейчас мысли – например, мысли о том же зверьке и о том, почему он кажется вдруг столь знакомым – безымянный воин улегся на кровати и постарался отдохнуть хоть немного. Спать он все еще опасался, но просто полежать с закрытыми глазами сейчас счел… не лишним.

Легкую полудрему прервали осторожные, вкрадчивые шаги. Не бесшумные, они все же были достаточно легки, чтобы мужчина расслышал их поблизости от себя. Уже знакомо и понятно ударил страх, тут же заставив подобраться, но опасность в этот раз оказалась мнимой: лишь девушка, молчаливая и серьезная, глядящая куда-то сквозь собственные руки, принесла ворох вещей и так же без слов скрылась. Разглядыванием ее лица мужчина себя не утруждал, достаточно хорошо ощутив, как чурается его эта юная особа. Еще бы, голый и незнакомый, он вряд ли мог оказаться приятным знакомством. Да и поведение этой юной особы уже куда более соответствовало тому, что стоит ожидать от помощницы лекаря.

«Быть может, та вчерашняя фея была лишь горячечным бредом?»

Бред или не бред, мужчина сейчас разбираться не хотел. Принесенный девушкой сверток был одеждой – и это уже давало хоть какие-то возможности, например, показаться на людях. Тщательно проверив обнаруженные рубаху и штаны на вшитые иглы, тайники и втертые в швы снадобья, мужчина, наконец, облачился и сел на пол рядом с кроватью. Если вдруг начнет что гореть и чесаться, убедился он, всегда можно будет успеть сорвать с себя и штаны, и рубаху, они достаточно свободны и не стягивают нигде. Правда, вид одежд показался мужчине чужд – но с тем, что в этом мире чужак, он уже успел отчасти смириться.

Раздался стук в дверь, мужчина коротко вздрогнул всей кожей и поспешил вновь устроиться на кровати. Голос же, пришедший за стуком, оказался ему уже знаком – точно так говорило то ночное небесное видение. Вернулись все ночные страхи, но их безымянный задвинул подальше. Сейчас, отдохнув и поняв о себе по меньшей мере самое основное, фей и собственной паранойи он уже почти не боялся. И когда она зашла, лишь мысленно посетовал на собственную боязливость: сейчас входящая показалась ему лишь самой обычной, пусть и очень красивой, женщиной.

- Доброго дня. Я принесла вам завтрак, но, если позволите, мне бы хотелось сначала осмотреть вас, убедиться, что с вами все хорошо. Позволите?

Вспомнив, как чуждо звучала речь белого зверя, человек лишь осторожно кивнул в ответ.

Отредактировано Шоу (15-04-2017 23:35:26)

Когда девушка в черном платье убежала, мужчина лишь вслед ей покачал головой. Девочка была явно грамотна, она дала это понять еще по тому, как обращалась с карандашом, но разобраться в схемах ей, видимо, не доставало или времени, или желания. Впрочем, безымянный понимал ее – молодости не к лицу вникать в сплетение правил и выводить из него закономерности, работающие вне этих самых правил. А требования Греты были просты и понятны, сообразны человеку безыскусному, но умеющему отделять важное от незначительного.

Вспомнив неподдельно серьезный и не по годам ответственный взгляд своей юной попечительницы, мужчина вернул лист и карандаш на столик, а после начал неторопливо есть. И еда лишний раз убедила его, что мир, в котором он оказался, абсолютно чужд. Каша была вкусна, зналось, что это действительно каша, а не что-либо еще, даже продукты в ней были все знакомые – кроме, пожалуй, странного вкуса сладких ягод, очевидно высушенных и распаренных вновь.

Человек быстро понял две вещи: что привык к умеренности и что сладкое не любит само по себе, каким бы приятным оно ни казалось. Вкус каши обволакивал рот, заставляя обильно течь слюну, сладковатый запах свежего, не закисшего до творога молока, неприятно проскальзывал в горло и щекотал ноздри. И над причиной своей нелюбви к молоку у мужчины как-то не вышло задуматься – казалось извечным и понятным, что жидкость эту надо заквасить и употреблять лишь творог, сыворотку да сыр, а неснятое же использовать разве что для вымачивания горьких потрохов и кореньев. Но вот стран, в которых молоко пьют просто так, он вспомнить так и не смог. Каша проваливалась в желудок нехотя, зато набивала его плотной тяжелой сытостью, так что последние ложки приходилось глотать почти через силу. Чтобы сбить сладкий вкус, мужчина сделал пару глотков чая, оставленного к трапезе – и тут уж искренне порадовался тому, что знает травы, входящие в его состав. Хотя больше пить он все же не рискнул, наполненный желудок явно не одобрил бы вливания воды сверху и разжижения пищи.

А миску, исходя из того, что сумел уяснить безымянный, сейчас нужно вновь отдать той девушке.

Прихватив емкость от каши и ложку, а также карандаш и уже порядком исписанный лист, являвшийся, возможно, единственной его связью с этими чуждыми, незнакомыми людьми, мужчина вышел в коридор. Сейчас, при свете разгорающегося, пусть и не самого ясного утра, отнюдь не выглядело замком – скорее просто богатым домом. Высокие окна, широкие коридоры… это место показалось человеку совершенно неспособным держать осаду, но вот для жизни большой семьи или иного множества вполне подходило. А еще дом был полон звуков и так ощутимо жив, но вся эта жизнь слышалась лишь снизу, с первого этажа.

Ступая бесшумно, по привычке крадучись, мужчина добрался до ведущей вниз лестницы, уселся на верхних ступенях. Сквозь резные перила удалось разглядеть лишь потолок да часть дальних стен, зато все было отлично слышно – и в доме этом звенел целый хор детских голосов. Стараясь двигаться как можно тише и незаметнее, медленно перенося вес тела, безымянный спустился еще чуть вниз, и теперь уже разглядел несколько девушек в разного цвета платьях, да детей с ними. На монастырь это явно не было похоже, но определенная система в цветах и видах платьев определенно имелась.

«Школа? Похоже на то».

Мужчина вновь оглядел лист с начертанными сверху рукой Греты линиями, и вдруг вспомнил, как девушка тогда изображала письмо строчками. Направление движения ее руки так разительно не соответствовало тому, что он ожидал – и теперь, подумалось, это может стать существенной проблемой. Вновь придирчиво оглядев оставленные Гретой черты, мужчина отметил для себя конец и начало и линией указал направление письма, чтобы при случае не забыться и не начать читать столбцами, а после вновь перевел взгляд вниз, на видневшиеся сверху куски первого этажа.

И тут вновь дробно застучали по ступеням лапки, стук их приближался споро и бодро, и вскоре перед человеком вновь предстал тот белый зверь. В этот раз, при свете, мужчина разглядел его достаточно хорошо – и искренне подивился тому, что предстало перед ним. Белое длинное тело, расцвеченное едва уловимыми зеленоватыми узорами, было еще вполне обычным, звериным, но вот то, что по сумеркам было принято за струпья на морде, оказалось… цветком. Но не от цветка этого мужчина опешил.

Отчетливо вспомнились ему подобные звери – без цветков, нормальные -  какие еще в юности встречались безымянному и в лесу, и в поле, и в городе, за мех которых он получал деньги. Их, же, вспомнилось, и на войне ели, когда перебили уже всех птиц, переловили всех собак и кошек – хотя сама память о войне ничего, кроме смутной всколыхнувшейся в груди горечи, не вызвала в человеке. Вспомнилось и то, как обрывком шкурки подобного зверя он долго и упорно заполировывал шрам на груди, хотя в памяти совершенно не сохранилось, как этот шрам был получен.

«Мити» - поднялось в сознании мужчины не название, но прозвище этих зверей. «Тропа», потому как по легенде стоит человеку один лишь раз переступить через охотничью тропу такого животного, как оно никогда больше по ней не пройдет. И другое название этих зверей, настоящее, начисто вылетевшее из памяти, образовывало с этой «тропой» фразу, какая вдруг показалась человеку не просто знакомой и слышанной, но чем-то глубоко личным, выстраданным, потаенным.

«Дорога в один конец».

– Мити, - едва различимым шепотом мужчина попробовало подозвать к себе зверя, осторожным коротким движением протянул в его сторону ладонь. – Иди сюда, мити.

– Ну и чего ты хочешь? Хорошо, я не собираюсь уходить. Не смог бы, при всём желании. Считай меня просто дорогим украшением этого дома и не тяни свои руки. Впрочем, не думаю, что ты меня понял, – тому, что «мити» говорил, человек не удивлялся уже, лишь тонкая легкая горечь ощущалась от осознания, что даже такое чудо, как говорящий зверь, не изменит чуждости мужчины этому миру. Каким бы полезным ни было то, что скажет ему сей странный комок меха – он не поймет.

Когда зверь неожиданно жестко, осмысленно взглянул на человека, тот едва смог удержать улыбку пустой и кроткой, а не ухмыльнуться болезненно и едко – до того взгляд единственного уцелевшего глаза существа показался знакомым. Не был этот взгляд звериным, не был его глаз маленькой черной бусинкой тех рыщущих по окраинам городов куниц, в которых кроме звериной природной сметки нельзя было разглядеть никакого подобия ума. Здесь же сполна ощутился не просто разум, но мудрость совершенно особого рода. И остановить шмыгнувшего под самыми ногами зверька человек не решился, молча и тихо опустил протянутую руку.

Вновь в сознании мужчины смутным, не вспомнившимся, а почудившимся видением мелькнуло почти такое же лицо, где вместо цветка, точь-в-точь на той же стороне, красовался уродливый алый ожог, древесной грубой корой стянувший кожу и навсегда запечатлевший маску глухой неиспитой злобы на одной половине лица. Вторая, гладкая, начисто вымылась из памяти, не мог человек вспомнить ни глаз, ни губ, даже возраста таинственного пришедшего сказать не мог. Зналось только, что он мужчина и воин – но большего сказать было нельзя. Сплошная белая пустота, равнодушно-злой метелью завывающая в голове, служила фоном сожженной половине.

Еще раз кинув взгляд вниз, сквозь перила лестницы, мужчина вновь взял пустую миску и лист с карандашом, тихо поднялся и направился обратно в свою комнату, туда, где мелькнул уже хвост зверя. Мысленно сам человек всласть понасмехался над собой.  "Как же, умный и лишившийся наивности ребенка, в сказки не верю", - думал он. Думал и видел сказку эту перед собой. Этот странный дух с цветком, похожим на открытую рану, был сейчас единственным, что еще оставалось мужчине знакомо, был нитью, связывающей с родным миром, и сама чудность этой нити не играла более никакой роли.

Да, дух. Да, духов не бывает.

Нет, нет в этом несообразности. Потому как дух этот, до дрожи ясно осознавал мужчина, при всей своей невозможности несоизмеримо роднее ему, чем окружающие каменные высокие стены и солнце за ними, окружившие его женщины и даже молчащие, ничего не значащие шрамы, укрывающие его собственное тело.

Мысли о том, что весь этот дом может быть мороком и видением, мужчина отринул окончательно. Звуки, запахи и ощущения – ни один, даже самый яркий сон или горячечный бред не может быть похож на правду столь сильно. Зверь тот, правда, также имел телесную форму, и это едва не пугало. Стук лапок ощущался явно, и даже запах цветка, свежий, тонкий и едва уловимый, будто пар, идущий от чашки с теплой водой, не мог почудиться вместе с остальным. Мужчина осознавал, что реален мир вокруг него, ощущал и пол под ногами, и шероховатую мягкость ткани на коже, и вкус той каши не мог быть иллюзией. Но если же вдруг один белый зверь был нереальной силы и четкости видением, человек не видел тут ничего дурного. Раз памяти вольно возвращаться лишь через видения – что ж, пусть так и будет.

Подумалось вдруг, что лишь горькой шуткой судьбы может быть незнание здешнего языка – хотя на самом деле он был когда-то известен и понятен. И если зверь был видением, то, очевидно, он знал то же, что знал и сам мужчина… и, если найти возможность им управлять, он поможет и с языком. Если уж прав этот странный мир и духи существуют, да еще и могут говорить, то почему бы не помечтать о такой роскоши, как их умение читать?

Мужчина чуть грустным взглядом проводил удалившийся хвост, а после вновь глянул на пустую миску и ложку. Память памятью, но она от него никуда не уйдет, а убирать за собой надо, да и отнести посуду вниз дело невелико. Тихо хмыкнув себе под нос, он взял миску, в так кстати обнаруженный карман штанов упрятал карандаш и свернутый лист с таблицей, и направился вниз – отдать, наконец-то, посуду той девушке в черном платье с белыми рукавами. И – так кстати наткнулся на беседующих уже девушек.

Утреннее занятие для старших, которое обычно проводила сама нимфы закончилось, следом за ним должно было начаться другое - для тех, кто уже умеет читать и писать, но ещё не так хорошо, как старшие. Это занятие обычно вела Ханна, в то время как Йоль и Грета, в компании самых младших и тех, кто уже позанимались вместе с ними, убирали со стола после завтрака и по быстрому проводили минимальную уборку по дому. Тотальные уборки с отодвиганием всех шкафов проводились примерно раз в полгода, до этого времени этим занимался домовой, а два раза в год девочки давали ему заслуженный выходной. По совести говоря, все знали, что в доме есть домовой, но он почти никогда не показывался, разве что сама нимфа его звала или иногда откуда-нибудь доносилось ворчание с очень характерным акцентом. Изредка девчушки могли его увидеть - он очень любил бродить по подвалу. Почему? Это оставалось для них загадкой. Домовик же, сама нимфа, Саркоджа, да ещё одна живая душа знали почему именно, но умалчивали. Детишкам говорили, что там живет злой братик домовика, старших просто просили не совать нос куда не надо и уважать чужие секреты.

Грета заканчивала убирать в шкаф вымытую и протертую насухо посуду, когда за стеной, в мастерской Ханны раздался дружный слаженный возглас радости и из дверей в коридор высыпали девочки. Они ещё не понимали как важно быть умными, а потому, как все дети радовались окончанию занятий. Ханна вышла, вынося на руках маленькую Сьэль.

– Ну что? Успела? – обратилась она к Грете
– Разумеется. Подожди минуту,  расставлю и заберу её.
– Да ладно, мы сегодня уже отличаем буквы от цифр, да? – Ханна легонько боднула девочку в плечо и та скуксила недовольную мордашку. – Как думаешь поступить с гостем?
– В каком смысле?
– Ну, матушка же тебе его поручила, да? Просто ни мне ни Йоль она не давала указаний, значит осталась ты, ааа… – Ханна пустилась в рассуждения, которые теперь Грете стали понятны, но рыжую было не остановить. – А раз матушка сказала, что он не владеет нашей речью, значит тебе с ним возиться. Так как ты с ним поступишь?
– Ханна, ты меня иногда печалишь своими странными размышлениями. – Грета закончила выставлять посуду в шкаф и аккуратно прикрыла створку, перекинула полотенце через плечо и забрала Сьэль. – Как со всеми остальными малышами. Буду учить буквам, потом слогам. – Малышка обняла Грету за шею и так и замерла. – Потом читать буду учить, а там и заговорит. Разве что не по одной букве в день буду давать, а пластами, по несколько сразу. Чай не ребенок не устанет.
– Ну ладно, я пойду, у меня там юбки недошитые.
– Надеюсь ты не в мастерскую?
– А куда ж ещё?
– Амм… – Грета задумалась. – Ладно, у меня малышей всего двое, не считая нашего утопленничка. Йоль готовить будет не раньше чем через час, тут обоснуюсь. Позови там его, что-то он потерялся где-то в доме.

Ханна только усмехнулась и указала на отражение в отполированной до блеска дверце шкафа, после чего тихонько хихикнула и ушла в мастерскую напоследок очень двусмысленно подмигнув Грете. Девушка аж побледнела от злости, после чего посадила малышку Сьэль на стол прямо на столешницу и, держа её за ручки, подняла взгляд на безымянного гостя. Хотела бы она ему что-нибудь сказать, да только вовремя вспомнила, что он не поймет её и вместо этого просто кивнула на печь, а потом на стул за столом.

Мужчина послушно устроился так, как ему указали, и принялся украдкой разглядывать девочку, с которой возилась знакомая ему уже Грета. Ребенок этот был живым и бойким как самое обычное дитя, глаза малышки сверкали необычайным умом и были так удивительно для ее малого возраста серьезны, и сама она была прехорошенькой... если бы была человеком. Что таких людей не бывает, мужчина знал твердо и не верил в байки про чернокожих и зеленокожих, но эта малышка действительно будто вышла из давнего предания. Серая кожа, почти белые волосы, заостренные, будто звериные уши – она была удивительно необычной, и вместе с тем так свободно Грета с ней обращалась, что на короткий миг мужчину охватила тоска. Даже самые диковинные создания здесь на своем месте, подумалось ему. А он чужой. И всегда будет чужим.

Сверху, со второго этажа начал доноситься гомон. Те, что не знали букв должны были спуститься вскоре. Ведь Грета сразу их научила, что ждать никого не будет, если опоздают - будут сами учиться, она не попугай, чтобы каждому повторять. Малышка Сьэль упоенно болтала ножками в тапочках и тянула ручки к Грете. Девушка снова перевела взгляд на малышку и взгляд её постоянно холодных глаз потеплел на какую-то долю мгновения. Лишь на секунду тень нежного отношения скользнула в этих холодных голубых глазах.

Девочки собрались. Их тут было трое, не считая нового гостя, Сьэль и Греты.

– Ну что, кто мне скажет, какую букву мы учили в прошлый раз?

В целом и общем, занятие длилось не долго, повторили старые буквы, выучили новую, нарисовали её несколько десятков раз, даже придумали рисунки животных, которые могли бы получиться из этой буквы, Грета написана несколько слов, которые начинаются на эту букву, девочки вообще быстро соображали, а строгая Грета смотрелась с ними настоящей взрослой учительницей, хотя… частично она такой и была, не учитывая того, что постоянно отвлекалась на Сьэль. Она ещё не знала толком букв, но, когда Грета просила показать какую-то определенную вполне могла тыкнуть пальчиком. Гулять на задний двор они ушли под руководством Ханны, которая взяла с собой и работу. Грета попыталась построжиться на этот счет, мол не уследит за детьми, но Ханна её не услышала. Как только девочки скрылись за дверьми, Грета обернулась к безымянному гостю, окинула его вопросительным взглядом и чуть склонив голову на бок указала сначала на подставку для книги, стоящую рядом со столом, на которой были написаны здоровые буквы, сочетания её с другими и слова на неё, а потом на его лист и изобразила письмо.

– Ты, что-нибудь записал? Что-нибудь понял?

Отредактировано Шоу (10-05-2017 16:34:05)

Она кивнула и молча направилась в коридор, достала из шкафа выструганные из дерева тапки без задника, на волнистой подошве и с чуть заостренным, задранным вверх носиком, поставила перед безымянным, сама достала себе такое же вторые, но поменьше, обулась, оставив рядом со шкафом мягкие тапочки на плоской подошве, стянутые по верху кожаным шнурком и вышла за дверь, ожидая безымянного. Как только тот показался, девушка ненадолго замерла, давая и себе привыкнуть к дневному свету и мужчине оглядеться. Дом стоял на одной из средних улочек, мощеных камнем. Не то, чтобы сильно в центре, но и не на окраине, от ратуши, торговой площади и нищего квартала примерно на равном удалении, быть может ремесленный квартал был чуть ближе и постоялый торговый двор. Девушка чуть ткнула в плечо мужчину, и поманила за собой в неприметную калитку, казавшуюся частью забора. Они минули вторую дверь, что вела в дом, это была дверь в лавку, а потому им не нужная. Обойдя дом по дорожке за калиткой они вышли на задний двор. При прежней хозяйке тут был шикарнейший сад, сейчас же, когда хозяйкой дома была нимфа, в саду остались только несколько плодовых деревьев, голубая ель по центру заднего двора, дуб, клен, каштан и орешник, в дальнем углу сада виднелась вишня, под другим деревом валялись опавшие недавно лепестки, видимо оно недавно закончило цвести, подалее, в глубине двора, из-за дома выглядывал деревянный сруб конюшни, туда Грета и направилась, потому что рядом с ним был широкий стол и рядом скамьи. Видать тут тоже отдыхали. Высокий забор отгораживал внутренний двор от других дворов наглухо, мало того, он был довольно высок, хотя, при большом желании, конечно его можно было перелезть. Только желающих не было.

Девушка положила на стол книгу, что-то задвинула за конюшню и вернулась обратно.

– Продолжим? – она села на скамью и принялась листать страницы книги, ища ту, на которой остановились.

– Продолжим, – неуверенно кивнул мужчина, усаживаясь на скамью. Его мысли о собственной чуждости этому месту не усилились, а переросли в твердую, непоколебимую уверенность за то  короткое время, когда проходил он вдоль улицы, видел дом снаружи, видел заборы и другие здания.

"Стены должны быть другими. Крыши должны быть другими. Заборы должны быть другими. Да даже сами дороги и пробивающиеся на обочине травы  – все не то."

С этим, в конце концов, мужчина приказал себе смириться. До сих пор не понимая, как его родная страна соотносится с миром, в какой удосужилось попасть, он запретил себе думать о том, какое расстояние отделяет его от родины и возможно ли вообще преодолеть его. Но это, как ни крути, оставалось проблемой хоть и большой, важной, но не насущной.

Сейчас же задача стояла простая и до предела ясно очерченная. Изучить алфавит и запомнить хоть самые простые слова.

Наконец, девушка раскрыла книгу и продолжила обучение. Буквы здешнего языка казались человеку диковинными и непонятными, произошедшими совершенно неизвестным образом, но, так или иначе, все они были записаны, и самое простое, вроде составить имя своей наставницы, мужчина смог. Удалось записать и самые простые слова, на пальцах кое-как уяснив их значение. Конечно, могли закрасться в немногие неловкие записи и ошибки, но сами мысли об этом мужчина отринул. Если и будут ошибки, решил он, ни одна из них не будет стоить ему жизни: уж даже без языка знаний должно хватить, чтобы не ввязаться в нечто действительно опасное.

Как ни странно, к облегчению и удивлению Греты, мужчина оказался очень легко обучаем. То ли он какие иные языки знал, да и не один, то ли просто боги его одарили шикарными мозгами, но в какой-то момент Грета начала себя ловить на том, что она-то уже устает, что внимание рассеивается, а мужчина словно к колодцу присосался после недели пути по пустыне. Вцепился в чертову книгу и чуть ли не рычал, когда пытались у него её отнять. Говорил он конечно странно, писать пытался иногда в столбик, а не в строку, но девушка списывала это на возможную разницу языков. В конце концов, она видела языки которые писались не слева  направо, а справа налево, эльфы вообще писали рунами! Мало ли что ещё бывает. Через пару часов, она подняла руки вверх, как делают, когда сдаются. Она устала. Она сама уже устала. Столько нельзя нагружать на человека, даже если он знает три десятка языков.

Прошло уже много времени за книгой, девушка явно не хотела продолжать, занятие, и мужчина ей уступил. Без перерыва, как он сам понимал, даже твердо усвоенное сейчас не уляжется в голове как требуется, и теперь впору было заняться чем-нибудь, что не нагрузит рассудок. Вспомнилась человеку ушедшая нимфа, вспомнились и слова Греты перед занятием и тот жест ее, когда девушка закрывала глаза. Спать… сейчас это казалось ему глупым. Раз уж его не боятся и девушка в одиночку вышла с незнакомцем на улицу, давая ему полную свободу – и ему самому бояться нечего. И просто отсиживаться в своей комнате счел человек глупейшей тратой времени.

Были варианты куда более полезные.

– Я хочу вам помочь,  – медленно, с расстановкой произнес мужчина на своем языке, а после на самом краю уже исписанного листа, схематично, палочками изобразил несколько человечков из палочек. занимающихся разнообразной домашней работой: подметающих, носящих дрова и воду. – Работа, – указал он на нарисованных человечков, все так же говоря на своем языке, а после у того рисунка, что был с ведром воды, увеличил саму емкость, обводя ее жирным, и пририсовал рядом второго человечка, держащегося за ручку так же, как первый.
– Помощь, – вновь произнес он на своем языке, указывая на рисунок, а после беззлобно улыбнулся Грете, указал сперва на себя, затем на нее и опять на рисунок.  – Я – вам помочь.

Надо было делать перерыв и на помощь пришла Йоль, она тарабанила в окошко с кухни и показывала себе на голову. Грета дернула из головы шпильку. Та мерно светилась и поблескивала. Всмотревшись в её сияние, Грета что-то для себя поняла, убрала шпильку и только теперь кивнула безымянному, который уже минуту пытался до неё достучаться. Кажется он напрашивался в помощники или просто предлагал помощь. Но что он может? Что может незнакомый человек, который и говорить-то ещё не в состоянии. Грета указала на окно и показала жест еды.

– Обедать пора, мы с тобой засиделись. – она поднялась и сделала жест ему уходить. – Давай давай, топай… дорогу знаешь, я догоню.

Мужчина в ответ коротко кивнул, показывая, что понял и согласен, и направился к дому. В сущности, он действительно едва ли чем мог помочь, и признавал правоту Греты. Но вот при мысли о том, что снова обедать, всколыхнулась было смутная, неприятная и чуть отдающая отвращением тяжесть, и это чувство безымянный почти машинально отложил к уже сделанным своим наблюдениям над собой. Путь в обход двора был слишком короток, чтобы обдумать новое со всех сторон, мужчина огляделся было, изучая улицу, но быстро вернул взгляд к дороге.

Дома, совершенно незнакомой ему архитектуры, непривычно высокие и с крышами не виданной прежде конструкции, никак не были похожи на жилища бедняков – и, полагал безымянный, в них ему никто не поможет. Богатые люди, это даже не зналось, а ощущалось одним из законов мирозданья, никогда не окажут помощь бескорыстно, а ведь отдать ему нечего, а в работники, не зная языка, идти не слишком-то хочется. Грабить, воровать убивать... к этому человек испытывал хоть и не явное, но заметное отвращение, сама мысль об этом, намеренно вызванная и рассмотренная со всех сторон, отдалась стойким ощущением грязи.

"Да и раз уж приютили, невежливо будет покидать их без разрешения."

Когда вернулся в дом, мужчина, чуть ссутулившись и опустив глаза к полу, отошел в пустой простенок между окном и дверью и стал ждать возвращения Греты.

Отредактировано Шоу (10-05-2017 17:49:15)

=> Берег реки Серебрянки

     После того как Мартемьян покинул берег реки, оставив тело ведьмы догорать в костре, он добрался до первого населенного пункта, где оставил своего коня, а за тем отправился к старому другу. Мортикс Даркхоуп не заботился о том, что пламя могло разгореться еще сильнее и выбраться за пределы камней, которыми оборотень огородил костер. Та девчонка действительно была эльфийкой и это было плохим знаком. Она точно расскажет кому-нибудь из своих старших, какую картину она могла лицезреть у берега. Остроухие явно соберут отряд стрельцов и выдвинутся к этому месту. Им лишь бы чью-нибудь незнакомую задницу стрелами нашпиговать. Поэтому нужно было срочно сворачивать, как говорится, удочки и сваливать поскорее как можно дальше. Даже если бы костер разгорелся, то ушастые предотвратили бы пожар. Это последнее, что должно было волновать Мартемьяна.
     В свое время, когда Марти добрался до лачуги старины Вальда, он обнаружил, что дом закрыт. Попытавшись пробраться внутрь через окно, он наткнулся на бдительных соседей. Бдительных и весьма недружелюбных. В Мартемьяна тут же полетели всевозможные металлические предметы, тяжелый сельский инвентарь, а так же матерные ругательства. Задеть оборотня смогло лишь последнее. И то, скажем так, косвенно. Мартемьяна сложно было обидеть. К тому же его даже забавлял настрой соседей, которые злились еще больше, видя как их меткие броски были тщетными из-за способностей телекинеза, во время используемого Мартемьяном в целях защиты.
     Обнаружив, что незнакомец-чужестранец не собирается отступать, лютые соседи решили пойти в наступление, приближаясь к Марти с навостренными топорами, вилами и прочими сельско-хозяйственными инструментами. Драться Марти совершенно не хотел, ибо, не смотря на агрессивный настрой, оскорбительный лексикон и злые морды, люди вроде как были хорошие. Из их слов Мартемьян понял лишь то, что его друг оборотень давно погиб и из его прошлой жизни осталась лишь его дочь, которая уехала в другое место. Узнавать подробности Мортикс Даркхоуп не решился. Распрощавшись с разъяренными людьми, Марти в спешке запрыгнул на своего коня и помчался прочь.
     По пути Мартемьян узнал, что Рада нашла себе новый дом в приюте старушки Гвен Сэлми. Не раздумывая, Марти решил отправиться туда. Он и сам особо не знал, зачем ему искать эту девчушку. Он был не так хорошо знаком с ней, так как Вальд старался держать ее подальше от таких личностей как Мартемьян. Тем не менее, Мортикс Даркхоуп хотел выразить свои сожаления (он, конечно, не был мастером в таких делах, но, как правило, благодаря соболезнованиям можно было рассчитывать на халявную выпивку или даже еду) и подробнее узнать, что случилось. А то мало ли, вдруг раскроется факт, в котором выяснится, что за старину Вальда нужно срочно отомстить. К тому же Марти пока что не имел никаких планов. Ведьмы вроде как отстали от него. Мартемьян даже и забыл про них, хотя в глубине души был уверен, что обязательно еще с ними встретится.

     И вот Мартемьян уже скакал на своем коне по имени Гриводуй, приближаясь к приюту, где обосновалась нимфа. К слову, это имя коню придумал сам Мартемьян за то, что тот частенько фыркал, от чего его кудрявая челка, слегка закрывающая глаза, вздымалась. Гриводуй вообще был довольно незаурядным конем. Со своим хозяином он успел повидать достаточно дерьма. Если бы в мире была больница для душевнобольных животных, то Гриводуй обязательно бы попал туда за свое поведение. Сам Мартемьян не считал неадекватными такие поступки как гоняться за белками, полевыми мышами, хорьками и прочими маленькими зверьками, что бы съесть. Пусть этот конь развлекается как хочет, главное - свои задачи выполнял. К списку странных проявлений Гриводуя можно было причислить еще алкоголизм до которого довел его Марти, считавший, что круто иметь в собутыльниках собственного коня. Так же люди не особо хорошо воспринимали тот факт, что этот конь умел плеваться. И при том довольно метко. Опять-таки заслуга Мартемьяна. Чему он только окружающих животных не научил. К слову говоря, это не полный список странностей Гриводуя. Не смотря на его поведенческие отклонения, о которых не было сказано, этот конь имел весьма огромный потенциал к тому, чего еще научит этот оборотень.
     Добравшись до нужного дома, Марти спешился и привязал Гриводуя к забору. Конь тут же принялся жевать листья кустов, которые росли неподалеку. Мартемьян частенько забывал кормить своего коня, но это его не заботило, ибо этот засранец умудрялся есть абсолютно все, что можно было пережевать.
     Тем временем, Мартемьян начал обходить забор, разыскивая калитку.

Отредактировано Мартемьян (14-05-2017 10:34:17)

- Что ж, для первого дня уже хорошо. Это правильно, но я спрашивала о другом…
Безымянный не понял ни слова, лишь по скользнувшему в словах Рады сожалению догадался, что и она его не поняла, и виновато опустил голову. Что ж, раз так, придется ему уйти с тех имеющихся немногих лов на одни лишь жесты. И мужчина хотел уже было начать пантомиму с примерным содержанием «все, что может болеть, у меня не болит», как внимание его привлек новый гость этого дома.

Для человека показавшееся из-за печи существо было непозволительно маленьким, настолько, что даже известные безымянному карлики удавились бы от зависти. Да и нечто особое, едва уловимое, разливалось в воздухе от самого присутствия странного бородача. Нечто, отчаянно напоминающее то светлое и пустое чувство, какое возникает, когда созерцаешь огонь или слушаешь шум ветра в верхушках деревьев. И ни черные бездонные вишни-глаза, сверкающие из-под кустистых бровей, ни устрашающего размера тесак за поясом не вызывали страха осмысленного, вызванного реальной опасностью – скорее трепет перед неизвестным.

Мужчину не удивил ни брошенные незнакомым существом взгляды – жгучий, страстный и яркий, адресованный нимфе, и тот угрожающий, какой достался самому человеку – ни то, как невозмутимо, с веселым смехом маленькие девочки наперебой кидались ловить коротышку, нисколько не боясь ни его, ни острейшего лезвия, голодно поблескивающего у его пояса. Внутренне безымянный подобрался, готовясь защищаться, но движение это было неосознанным и простиралось не дальше мимолетного мига напряжения, тут же схлынувшего и едва заметного для простого взгляда. Привычка, уже знакомая и понятная человеку, и въевшаяся, казалось, в самые кости, сейчас ощутилась им безобидной и, главное, не переросшей в непреложную истину и единственно верное правило. Не столь большого усилия стоило безымянному согнать это напряжение и расслабиться, смириться с любым возможным исходом. Да и та сверхъестественная ловкость и прыть, какую являл низкорослый черноглазый незнакомец, лучше любых слов говорила – если он захочет убить, он убьет, и жертва ничего не сможет противопоставить.

Худо-бедно, одним глазом продолжая наблюдать за так вольготно, по-хозяйски расхаживающим по комнате существом, мужчина все же смог объяснить Раде, что не кашляет, ничего не болит и насморка у него нет, даже кое-как показал, что нормален пульс: пальцы одной руки уложив на свою шею, под челюсть, второй рукой короткими касаниями ногтей к поверхности стола обозначил ритм биения крови. Сам безымянный не очень-то хорошо знал медицину, но отчего-то была твердая уверенность, что любой серьезный недуг опытный лекарь определит еще по дыханию и пульсу. В своем сердце он был сейчас уверен.

Достаточного для полного осведомления о пульсе числа тактов не дал отбить все тот же черноглазый носач, заворчавший из-под своей печки. Слов мужчина не разобрал, да и акцент, отчаянно чуждый, мешал уловить даже то немногое, что было известно, но вот живости спору хватало, хоть отбавляй. И тот быстрый взгляд, который Рада кинула на ту самую девчушку-наставницу безымянного, понятный, простой и знакомый мужчине, всколыхнул в груди такое родное и правильное прежде, а ныне почти забытое стремление – и мужчина в мыслях сам себе горько усмехнулся. Подчиняться старшему, подчиняться мимолетному движению ресниц и едва заметному развороту головы, как оказалось, было когда-то для него не привычкой, но потребностью.

«Не генерал», сам себя припечатал безымянный. Выкормыш генерала, цепной вышколенный пес. И что тогда могло случиться, что заставило его забыть себя? Все просто. Он не справился с долгом, не более того.

- Сейчас открою. Забери девочек и идите на верх. Ты, можешь сидеть тут, а можешь идти с ними. Как хочешь.

Один лишь этот взгляд, не отдающий приказ, а лишь передающий просьбу, обострил все чувства мужчины, пустые ныне руки отчаянно запросили оружие. Вереницу уходящих наверх девушек он провожал боковым зрением, даже слова Рады, непонятные сами по себе, но такие ясные сутью своей, не приказные и не просящие, кроткие и застывшие словно на нити между тем и тем, так явно давали выбор.

Вместо ответа безымянный к полу опустил глаза, будто приказ принял и согласен исполнить его в точности, и медленно отступил к лестнице, уселся на самую нижнюю ступеньку. И даже перекидывание Рады из тонкорукой с точеным станом красавицы в дородную зрелую женщину не вызвало в нем сейчас ни недоумения, ни колебаний, напротив, отозвавшись слабым теплом от осознания, что все происходит самым верным образом.

Женщина вышла на порог, скрылась из виду, и безымянный остался ждать. Мыслей в его голове не было и замерли все чувства, лишь оглушающая ясность плескалась вокруг и застывала стеклом, казалось, замедляя само время. Мужчина даже не удосужился на полях чистой своей памяти сделать пометку, что подобная отрешенность ему знакома. И без того зналось, что это – состояние битвы, и что было таких в его жизни не десятки, но сотни.

С лестницы плохо просматривался вход, но часть отражалась в полированной дверце шкафа у входа, и мужчина вперил в это отражение взгляд обманчиво-рассеянный, расслабился. Со стороны казалось, что просто усталый и погруженный в свои мысли человек спокойно сидит на ступенях – и никому было не ведомо, что за мягкостью этой скрывается напряжение сжатой пружины, запрятанной тщательно, как и подобает ловушке.

Отредактировано Шоу (22-05-2017 18:00:12)

Мужчина не видел, что происходило на улице, но ему было довольно и того, что не было слышно явственных криков и стонов, лязга железа и тому подобных чересчур недвусмысленных звуков, не тянуло через дверь сыро-сладкой трупной вонью или едкими и взрывчатыми смесями, нигде поблизости не бесились лошади и не лаяли особо истошно собаки. Нормальные, ровные звуки жизни окружали дом, ничто слишком тревожно не прорывалось сквозь окна и дверь.

Припомнив, как ловко Рада обращалась с лекарствами и слуховой трубкой, безымянный за наиболее явное предположение взял то, что прибыл еще один болезный. Так, подумалось ему, будет даже спокойнее и удобнее, окончательно удастся избавиться от до сих пор слабо гложущих голову подозрений.

Но второго пациента не было, женщина совсем немного простояла за порогом, а после вернулась за стол так заметно притихшей. Едва заметно опустились плечи Рады, голос стал тих и грустен, а жест, каким она остановила явно возможные вопросы от своих воспитанниц, читался и без знания языка. О том, что произошло там, за пределами дома, она говорить не хочет. Поймал мужчина и взгляд, который бросила на него целительница, и это утишило взбросившиеся было мысли о том, что именно он является той проблемой, из-за которой приходили к женщине. Нет, она слишком спокойно и свободно посмотрела на него. Просто как на дело, требующее решения, но не как источник бед и препятствие течению жизни. Приходили не за ним.

Раздав указания – безымянный лишь понял, что касалось это всех обитателей дома, в том числе и Греты, его наставницы, девчушка сидела на той же лестнице, разве что сверху – Рада вновь удалилась, и безымянный вновь оказался предоставлен сам себе. Тот факт, что мужчина один в набитом детворой доме, и забавлял, и заставлял задуматься. Он первый их подобный гость, или такое бывало  здесь и раньше, многих ли мужчин выходило это собрание садовых и луговых цветов? Определенно, он здесь не первый, слишком свободно с ним обращаются. Ни излишней неловкости, ни чрезмерного интереса за здешними девушками мужчина не заметил, хотя здравый смысл твердил, что здешним девчушкам стоит бы его хоть немного, но сторониться.

Безымянный вспомнил глаза Греты. Взгляд тяжелый и мудрый не по годам, уже взрослый. Взгляд человека, способного отвечать за свои поступки и принимать решения. Не могла эта девушка быть наивным и доверчивым ребенком, способным вложить ладонь в руку первого встречного и пойти куда скажут – но между тем сама отвела незнакомого ей человека в сад, что требовало обойти дом и выпасть из поля зрения остальных, и сидела в этом самом саду. Доверяла? Да, но здесь мало одного доверия. За всеми обитателями здешнего дома стоит кто-то сильный и непростой, способный защитить и прийти на помощь.

Мужчина вновь вызвал в памяти образ того лихо вспрыгнувшего на лавку то ли духа, то ли мелкого беса, то ли карлика. Грозно сверкающие из-под насупленных бровей глаза, звериная юркость и ловкость да тесак за поясом, не стесняющий движений этого странного создания нисколько… безымянный не желал бы встретиться с этим странным существом в открытом бою. Но единственный ли это защитник в доме?

Раздумывать над этим не тянуло, были занятия важнее. Например, позаниматься здешним языком, чтобы быстрее и вернее смочь доносить свои мысли до голов здешних барышень.

Кое-как знаками объяснив Грете, что идет наверх и останется один в своей комнате, мужчина поднялся на второй этаж, попутно постаравшись сравнить высоту и ширину ступеней с тем, к каким он привык. Тело не ощущало препятствий в излишней высоте шага, но вот ширина ступеней изобличала, что размер ноги у здешних людей как минимум не меньше, чем у безымянного. Вновь вспомнился тот морок, какой цепляла на себя Рада – женщина дородная, в теле, высокая и ширококостная, выше самого мужчины. Но если бы она была выше, чем большинство местных, разве не привлекала бы она больше внимания, чем хрупкая беловолосая красавица? Правильным и уместным было допущение, что Рада из всех обликов для отвода глаз выбрала тот, который будет наиболее привычен любому местному и не слишком приметен, следовательно, все люди здесь так или иначе выше и шире в кости, чем безымянный – и это отчего-то отозвалось в нем слабой, но достаточно отчетливой неприязнью. Мужчина поспешил перехватить это ощущение, разложить его, рассмотреть со всех сторон. Была ли эта неприязнь привычной? Отнюдь, он отчетливо ощущал, что замешана она на брезгливом удивлении, будто все люди, какие выше его, непременно чем-то плохи.

Кто может быть плох безотносительно себя самого, не как человек, а как часть общей картины? Враг, но враг не такой, какой непременно вызывает на открытую войну, а тайный и подспудный. Не тот, кто причинит вред, а тот, с кем в родной стране не хотят иметь дела.

Сложно было собирать цепочку мысли из ничего, но мужчина хватался за каждое свое умозаключение, прежде чем утвердиться в нем. И то, что прежде казалось ему нитью с узлами, представало теперь сетью, и в этой сети меж ключевых точек, как рыба в ячее невода, запутались допущения и посылки, какие мужчина мог сам о себе сделать.

Итак, в своей стране он был высок ростом, не ниже других уж точно, и определенно привык смотреть не снизу вверх, а сверху вниз. Он обучен воинскому искусству, но не как пустому делу, а как жизненно важному ремеслу. Он грамотен и достаточно умен, чтобы одной грамотой знание не ограничилось, его определенно обучали не одним лишь готовым, поданным подобно трапезе постулатам, его обучали самому учиться, разбирать общее на частное и сводить частное к общему, делать выводы и строить предположения. Он хорошо, но умеренно питался, привык к лишениям, но знавал времена и хорошие, различает тонкие вкусы пищи. Он знает, что такое богатство и знает, что такое бедность. Он ощущает за собой совершенное преступление, допущенную ошибку, но осознание это уже не приносит мук – ошибка была совершена давно. В молодости. И, очевидно, была совершена лишь по незнанию и неумению, но отнюдь не по глупости. Он был на войне– и более всего вероятно было, что именно к войне ошибка и относилась.

С особым тщанием мужчина разглядывал, с разных сторон изучал свои мимолетные мысли о защитном кольце для стрельбы из лука. Пристало ли воину, лишившемуся памяти даже об отце и матери, вспоминать какое-то кольцо? Если да, то слишком значительным оно было, слишком большую роль сыграло в судьбе – и хорошо, если всего в одной судьбе.

Кольцо для стрельбы не носится как украшение, тетива истирает его, кольцу могут доставаться удары, его точит погода и пот. Кольцо никак не может быть чересчур древним, чтобы сама древность эта была его ценностью. Три, четыре поколения, не более. Мог ли мужчина питать столь сильные чувства к крохотной части доспеха лишь потому, что она принадлежала дорогому родственнику? Вряд ли. Очевидно, тут было куда глубже. И не то бывшая, не то почудившаяся тоска о кольце скорее связана с все тем же осознанием собственной ошибки. Если не древностью, то чем еще может быть важна вещь, которую носят не для красоты? Или был у кольца второй смысл, или имелся там знак, повествующий о чем-то предельно важном, или смыслом его был сам человек, его носящий, или и то, и другое вместе. Прадед, дед, отец – кем они были? Прославленными генералами или легендарного мастерства лучниками, и кольцо это передавалось как знак высочайших их умений и достоинств? Возможно. Было ли это кольцо знаком должности, почетной и ответственной, и столь несообразно – или, напротив, сообразно – высокой, что заслужило быть сохраненным в памяти? Равно возможно. Или, быт может, был у кольца и третий смысл?

В самой возможности в двадцать или около того лет иметь чин генерала или чуть ниже, мужчина себе не отказывал. В конце концов, все возможно, а мозгов хотя бы для командира дивизии у него явно достаточно. Но зачем генералу кольцо особенное, отличное от других? На металле и камне может быть сделана гравировка – эта мысль, перебранная в числе прочих, отозвалась сильнее других, всколыхнула что-то глубоко за грудиной. Вот оно что. На кольце мог быть знак. Личный, особый знак, выделяющий одного генерала среди прочих, отличающий чем-то помимо высоты положения. Три поколения, четыре – это лишь чуть более, чем предел человеческой жизни, это не истершаяся и перекочевавшая на бумагу память, а дела живые и грозные. И что из этого может проистекать? В пределах сотни лет кто-то, связанный с безымянным, не исключая его самого, отличился чем-то особым… и, вероятно, был замечен кем-то, наделенным властью. Удельный князь, наместник в провинции, или же сам правитель? Не суть. Главное, что шагов до трона было едва ли более трех.

Что добродетельный, но справедливый правитель делает с тем, кто допустил ошибку недостаточную для казни, но чересчур весомую, чтобы оставить все как есть? Ссылает, отправляет в изгнание или на каторгу, этот ответ очевиден и прост.

Наконец, мужчина удовлетворился своими изысканиями на предмет прошлого, выстроенная система показалась ему достаточно изящной и правдивой, чтобы смириться с ней. Итак, он был кем-то из приближенных правителя, он напортачил и был сослан, а после, очевидно, понадобился вновь. И, судя по умягченным притираниями лицу и рукам, даже согласился вернуться и вновь встать где-то совсем рядом с троном, где ухоженный вид имеет значение. Согласился, судя по отнюдь не чрезмерному стремлению разобраться во всем и отсутствию того тянущего беспокойства. Какое изобличает незавершенное дело, не слишком охотно. После же случилось что-то, что помешало возвращению – и именно в этом случившемся было сотворено нечто такое, что заставило и забыть себя, и смириться с тем, что забыл.

«Что ж, раз ссылка, значит ссылка, – сам себе усмехнулся мужчина, выудив из стоящего в коридоре шкафа первую попавшуюся книгу и устраиваясь на кровати с ней и все тем же уже наполовину исписанным листом. – Буду есть, пить, гулять и понемногу после ужина горевать».

На освобожденное от дум сознание незнакомый, даже написанный не в привычную сторону текст ложился достаточно легко. Безымянный просто пробегался глазами по строкам без особого мысленного усилия, просто чтобы дать себе привыкнуть к новому направлению записи, новому звучанию речи и новой длине слов. Не было твердой уверенности в том, что мысли о прошлом оставят его, но нынешнего занятия хватило, чтобы успокоиться на первое время и сконцентрироваться на том, чтобы обжиться в новом мире хоть немного. Когда глаза и голова, наконец, устали – по ощущению мужчины, прошло не слишком-то много времени и день к вечеру еще не клонился, – безымянный отложил книгу и направился вниз, на поиски своей наставницы.

Отредактировано Шоу (05-06-2017 16:02:59)

Греты не было в самом доме, но мужчина помнил наставления Рады и, даже не зная точно их смысла, догадывался, что далеко его наставница не уйдет. И то, как его окликнула после одна из старших девушек, не так трудно было понять.

Переобувшись в те же не слишком удобные деревянные башмаки, на которых ему в прошлый раз указывала девушка, безымянный вышел на порог. Вновь в голове закрутились мысли о том, что этот дом явно так или иначе находится под защитой кого-то незаметного, но могущественного, но в этот раз им не дали хода. Раз хочется верить в здешних защитников, то почему бы не поверить.

Но когда мужчина обошел дом и вышел в сад, открывшаяся картина заставила разом поменять свое мнение. В том, что его не боятся, не крылось ничего тайного и пугающего, просто та юная особа, какую назначили ему в наставницы, и без могущественных покровителей и охранников могла за себя постоять. И то, как девушка не слишком умело, но достаточно ловко и хорошо поставленными ударами обрабатывала соломенное чучело, даже несколько умилило, заставило на время отринуть то намерение, с каким мужчина, собственно, и искал свою наставницу. Теперь мысли его развернулись в совсем другую сторону прежде, чем он успел перехватить и анализировать каждую.

Трава сада глушила шаги, да и даже в деревянных башмаках походка безымянного оставалась плавной и вкрадчивой, так что девушка не отвлеклась на его появление. Приблизившись к Грете на десяток шагов, мужчина негромко кашлянул в ладонь.

Девушка, отвлеченная непривычным для сада шумом, молча, молниеносно развернулась, перехватив шест на манер копья, и метнула в сторону звука, только потом взгляд её поймал безымянного гостя, но было поздно, выскользнувшего из пальцев снаряда было уже не вернуть. Раскаяние от содеянного пришло слишком поздно, однако тут же в её темноволосую голову забрела другая мысль. Шест не убьет, это точно, ну быть может слегка собьет дыхание, отзовется болью в груди или животе, куда угодит, но точно не убьет, а значит назревает другой вопрос: что увидит гость, когда придет в себя. Девку, стоящую чуть ли не полунагую посреди сада? Нет, это ей не улыбалось, какой бы ни была она, приличия хоть какие-то надо было соблюдать. Именно эта мысль толкнула её не пытаться перехватить шест или как-то предупредить гостя, я спрятаться за чучело и выправить юбку, если удастся и чучело спрятать. Гость все равно никому ничего не скажет… пока… пока не умеет говорить, а ей не хотелось бы снова беседовать с Радой на тему её увлечений.

Мужчина сам себе, пусть и с некоторой неохотой, признался, что действия Греты его весьма порадовали. По крайней мере, они означали, что девчушка действительно хоть чего-то, да стоит.

Тело отреагировало само, прежде, чем безымянный сам разобрал, с какой руки было кинуто копье, какой силы был замах и куда после этого ринулась Грета. В одно короткое движение мужчина отшатнулся в сторону от летящего шеста и уже на излете движения перехватил его рукой. Знакомое ощущение гладкости дерева под ладонью и сам бросок девушки будто окатили холодной водой, и тут же за этим неприятно колющим ощущением пришла ясная и острая, вкусная готовность к битве. Теперь уже безымянному стоило некоторого усилия не развернуть шест в руке подобно копью и не кинуть его в то самое чучело, за каким спряталась девушка. Вместо этого он лишь покрепче сжал пальцы на древке  медленно, на три счета выдохнул, успокаивая резво забившееся сердце.

– Грета?  – тихо позвал он, а после на пару шагов приблизился к чучелу, костяшками пальцев постучал по шесту, просто чтобы потом нахождение оружия в его руке не стало для девушки неожиданностью. – Ты?

Новые действия девушки заставили мужчину смешаться. И тот взгляд на окна, и то, как после заливистого свободного смеха Грета поспешила закрыться и вернулась к холодной невозмутимой строгости, порядком насторожило. Стараясь не слишком демонстрировать намеренность и нарочитость движения, мужчина переступил с ноги на ногу и развернулся вполоборота к дому, чтобы боковым зрением видеть хотя бы расположение окон. Нет, взгляд в той стороне не поймал ни единого движения.

И что же выходило? Грета своих занятий… стеснялась? Или того, чем она занималась в саду, не стоило видеть чьим-то определенным глазам? Или, быть может, все проще и ей просто неловко находиться одной в обществе мужчины (тут вспомнился карлик-дух с его тесаком, явно держащий под неусыпным контролем весь дом), да еще и своевольничать с ним, выходя за пределы необходимых действий, очерченные хозяйкой-Радой?
в любом случае, безымянного не так сильно задел смех, как последовавшая за ним откровенная игра в прятки. Если они собираются заниматься чем-то запретным, то почему бы Грете было сразу не пресечь его крамольные мысли? Ведь он гость, он даже куда бесправнее гостя, и обязан знать о правилах поведения в хозяйском доме.

И тем не менее, собранный и строгий взгляд девушки, поднятый к губам палец и открытая ладонь, протянутая почти в воинственном жесте, значили сейчас куда больше, чем собственные мысли безымянного. Не питая иллюзий по поводу своих добродетелей, он все же не хотел подставлять юную наставницу. Как бы невзначай он на полшага отступил назад, ближе под сень дерева, могущего закрыть обзор хотя бы из части окон дома.

– Ты сказать “да”? – переспросил он, понизив голос до полушепота, глянул на девушку строго и ровно, стремясь хоть взглядом показать, что понял и раскрывать чужую тайну не собирается.

Она кивнула, хотя и не ускользнуло от её взгляда и то, как на дом оглянулся её подопечный, годящийся ей в отцы. Никакого секрета не было в том, что она иногда уходит в сад и лупит палкой чучело, ведь у каждого в этом доме были свои странности и их принимали. Ханна безумно любила запереться в горячейшей парной, Йоль могла ни с того ни с сего уйти из дома на несколько дней, вернуться сама на себя не похожая, худая и извазюканная. Рада… ооо… что творила Рада это было отдельной песней, потому, возможно, она столь лояльно относилась и к странностям своих девочек. Что же до Греты... Все таки не очень-то это женское занятие - махать палками, да, Рада понимала, что необходимое в какой-то мере, но втягивать в эту игру других детей она не позволила. Именно на эту тему был неприятный разговор, плюс ещё с небольшим пояснением, что в дом водить для тренировок никого не нужно. Зачем лишние глаза и уши там, где подчас бывает не очень спокойно? Так или иначе, сейчас Грета невольно отметила для себя первый плюс от того, что этого непонятного человека закинуло именно к ним - ей в кои-то веки будет с кем помахать палками во дворе.

То, что девушка лишь кивнула, но не сказала вслух, было не очень хорошим знаком, но раз уж она сама согласилась, безымянный не счел нужным давать ход сомнениям. В конце концов, если у Греты и будут проблемы из-за этого, явно не настолько большие. Она производила впечатление человека толкового и хваткого, и нежный возраст явно был лишь обманчивым и удобным прикрытием для рассудительности и вполне развившегося, взрослого разума. Если уж ее и припрут к стенке, ей определенно будет что сказать, а с практически немого гостя спрос не велик.

Осторожно, без нажима пожав протянутую руку (и попутно отметив, что ладонь лишена неправильной, ненужной в воинском искусстве изнеженности или рыхлости, достаточно тверда и сильна для подобных занятий), мужчина мягко, но сосредоточенно оглядел Грету, намеренно показывая, что оценивает ее, а после вернулся к шесту, но не взял его сразу в боевое положение, а лишь приложил к стволу дерева.

– Я тебя учить, – твердо и раздельно проговорил он, указал взглядом на шест и вновь развернулся к Грете. И тут уже не хватало выученных слов, потому как вещи, которые мужчина знал и умел, казалось, изначально, почти невозможно было донести до девушки.

Вновь безымянный вызвал в памяти ту сценку, какую видел уже в саду, тщательно перебрал в уме все движения Греты. Откуда сейчас в нем самом знание ее ошибок, он не стал задумываться и принял это как данность – но ошибки были, и были достаточно весомы для того, чтобы в будущем послужить причиной поражения в бою с опасным противником. И снисхождение к своей же собственной наставнице безымянный не спешил проявлять, но начать так или иначе требовалось с основ.

– Дыхание. – Этого слова не было в арсенале мужчины на здешнем языке, и потому он произнес на своем, расправил и опустил плечи, начал медленно втягивать носом воздух. На середине вдоха он остановился, указал ладонью на свой живот, а после этого на грудь. – Сначала сюда, затем сюда.

Закончив вдох, он через рот и уже немного быстрее и резче выпустил воздух, чуть скругляя спину. Объяснять девушке тонкости распределения дыхания по тактам и частям тела он бы не взялся, потому как сам едва ли мог облечь это в слова, а не привычные уже телу действия, но основу можно было показать.
– Вдох, – еще раз повторил он, указывая на свой нос, а после рукой схематично обозначил направление движения, вновь показал на рот, – выдох. Поняла?

Конечно, Грета поняла, чего тут было не понять, когда тебе как младенцу разжевали, в рот положили и разве что не проглотили за тебя? Правда пришлось уточнять что как называется, попутно подкидывая безымянному новые слова в его арсенал. В какой-то момент времени она поймала себя на том, что тени во дворе стали длинными, и в какой-то момент во дворе появилась ещё одна фигура. Стоит ли объяснять чья?

Нимфа стояла чуть поодаль, под навесом второго этажа, прикрытая его тенями, равно как и тенями деревьев, не торопясь привлекать к себе внимания, ей это удавалось необычайно легко, ведь оба её беспокойных человечка были заняты друг другом, упоенно пытаясь лупить друг друга палками. Ну как оба… Грета очень старалась, правда её старания, как видела Рада, вообще не доставляли никаких хлопот её новому знакомому. В очередной раз получив собственной палкой подсечку, Грета растянулась на траве и не особенно-то торопилась вставать. В этот момент нимфа и подала о себе знать, мягко похлопав в ладоши.

- Вечер добрый, господа и дамы. - она мягко поклонилась одной только головой и указала на спину. - Ужин подан, прошу к столу.

Мужчина за прошедшие дни окончательно свыкся со своим новым положением. Получивший комнату, куда более приятную чем та огромная, подобная китовому чреву спальня в багровых тонах, предоставленный почти полностью сам себе, он сам себя ощущал зерном, после сухого и холодного полотняного мешка попавшим в благодатную, тучную почву. Потихоньку осваивая новый язык, подмечая те мимолетные жесты и движения лиц, какие были обычны для местных, перенимая их уклад жизни, он все меньше задумывался о том, кто таков и где на самом деле его место. Не сразу, со скрипом, через несколько бессонных вечеров, ушли подозрения о том, что где-то по-прежнему может бушевать война и нынешний безымянный странник нужен там на должности, пугающей своей высотой и ответственностью. За то недолгое время, какое уже провел в приюте, мужчина окончательно уверился в своей чуждости этому миру – чужим были дома и самый ландшафт, одежда и трапезы, даже мимика и обыкновение местных держать себя разительно отличались от того, что он замечал по себе. И собственная безжалостно явная несхожесть помогала мужчине сейчас более, чем все те неуловимые знакомые черты, какие он еще замечал за окружившим его новым миром.

Безымянным он уже несколько дней как перестал быть – продолжая заниматься с Гретой по вечерам, для связи тех немногих известных слов он по-прежнему бросал привычные ему фразы, и, подхватив одну из них да поняв смысл, ученица оставила лишь начало. И кусок слова «воинское искусство», звенящий как удар клинка по клинку, обоим показался достаточно уместен и правилен, чтобы стать именем мужчины. Кей – так его теперь звали.

Память по-прежнему была пуста и будто сопротивлялась тому, чтобы открыть ее, выталкивала как вода выталкивает наверх дерево, но это мужчину тяготило с каждым днем все меньше. На место плещущейся в голове пустоты постепенно, кусок за куском приходили воспоминания уже из новой жизни, четкие и яркие почти до изысканного, и уже отдельным, особого рода удовольствием стало перебирать их и ощущать, наконец, заполненность там, где прежде ничего не было. И то, что начиналось как выживание, понемногу, медленно, но верно, превращалось в настоящую жизнь.

Разве что Грета начинала мужчину беспокоить. Достаточно хорошо помнился взгляд ее в первый день знакомства – строгий и взрослый, холодный, не подходящий той жизнерадостной юности, какая плескалась в других девушках. В первое время взгляд это не давал мужчине возмутиться, что какую-то несмышленую девицу поставили над ним в смотрители и учителя, но теперь он подмечал раз за разом, как зрелая рассудительность сменяется в глазах Греты уместным ее возрасту и положению юным задором. Самому «Кею» было приятно и нетягостно заниматься с девушкой, но ничего, кроме ровной доброжелательности, она в нем не вызывала, и потому заметно отличающееся от отстраненного дружелюбия остальных девушек неравнодушие наставницы заставляло поволноваться. Хорошо, если так зарождалась дружба, думал мужчина – но что если любовь? Грета как раз входила в тот возраст, в котором так легко придумать себе образ и попасть под его очарование, а даже ненамеренно привлекать к себе девицу было не то что ненужно – опасно. Иллюзий относительно своего пребывания в приюте мужчина не питал: без денег и ремесла, он вряд ли засидится здесь надолго, и быть причиной юного разбитого сердца не хотелось.

Но кроме как ждать, делать было все равно нечего – даже поговорить с Радой не было никакой возможности, потому как дальше обыденных, вещественно-простых действий и понятий лексикон мужчины еще не простирался. Слушая, он мог понять не так уж и мало, улавливал уже простейшие связи, но, говоря, по-прежнему не мог ничего более, кроме как обозначать самые простые вещи, и до абстрактных, сложно выводящихся понятий, было еще запредельно далеко.

«Ждать», как обнаружилось одним вечером, может вскорости принять формы куда более строго очерченные – то оживление, прежде бывшее подспудным и еле заметным, и какое мужчина по незнанию принимал за обычный уклад жизни этого дома, прорезалось вдруг веселой и деловитой предпраздничной возней. Что за праздник, от мужчины удержали в тайне, и ночь он в этот раз провел лишь чуть более спокойно, чем сразу после своего появления – всколыхнулись вдруг все те отдающие гнильцой, темные подозрения, какие мучили в первый день.

А утром следующего дня все разрешилось – в городе была ярмарка, и с ярмарки этой даже пообещал на несколько дней заявиться незнакомый мужчине, но явно хорошо известный местной детворе человек. В том, что человек этот не принесет с собой непоправимых бед, уже не приходилось сомневаться, окружающее спокойствие вовсе не показалось обманчивым, не требовало готовности к бою, да и домовик, как уже удалось понять, защищает эту маленькую крепость не хуже роты солдат. И мужчина по уже выработанному обыкновению читал книгу в саду, когда из окна Грета помахала ему рукой.

Кай не спешил задумываться над тем, каковы должны быть праздники в его мире, насколько сообразно случаю происходившее в доме приютившей его целительницы, и что вообще его ждет. Но задуматься пришлось, когда в доме объявилось сразу несколько мужчин. Не сразу воину удалось обуздать собственные привычки, тело само упруго подобралось, стоило лишь бросить взгляд в сторону двери. Пришедшие были высоки и сильны, и даже тот, кто явно представлялся из всей компании главным, уже в годах, зрелый, с исчерченным морщинами лицом, несшим вящую печать жизненного опыта и мудрости, отнюдь не был слаб и тщедушен. Такой мудрец, подумалось Каю, при случае мудр не только словами.

Человек, представившийся Мартином, был приветлив и скромен, излучал радушие и добронравие подобно тому, как фонарь разливает вокруг себя свет, заражал всех окружающих мягким ровным покоем. Кай даже на себе отчасти ощутил то умиротворяющее действие, какое оказывал на окружающих человек в коричневой рясе – мужчина, при появлении незнакомцев готовый уже привычно глушить вскидывающуюся подозрительность, сразу проникся к гостю куда большим доверием, чем ожидал сам от себя.

Доверие это подержалось не слишком долго, еще на трапезе, по въевшейся глубоко под кожу привычке, мужчина вновь стал подмечать детали и анализировать. Что этот дом посетили монахи, сомнений не возникало – но Кай не сомневался в том, что и здесь, как в его неизведанном и оставившем от себя не более чем самые туманные представления мире, монахи бывают разных родов. И эти явно вышли не из безобидных мечтателей, денно и нощно отбивающих поклоны высшим силам в надежде обрести мудрость.

Кай украдкой вглядывался в лицо Мартина, стараясь поднимать на него глаза как бы ненароком и лишь переводить взгляд из точки в точку – к примеру, со стены на окно, – цепляя при этом и его лицо. Он не питал иллюзий и догадывался, что даже такое подспудное разглядывание монах заметит, но неприкрыто пялиться на него себе не позволял. К служителям культа бывший безымянный не имел ни капли излишнего трепета, считал их не более чем умными и стойкими людьми, открывшими для себя способ существования, отличный от других. Что среди этих «умных и стойких» непременно своя доля лжецов, корыстолюбцев и сластолюбцев, и прочих поддавшихся пороками, Кай понимал, да и на лице Мартина была своя печать пережитых страданий – а страдания, как понимал мужчина, не пристают к людям кротким и смиренным. И под ныне затихшей зеркальной водной гладью когда-то, как думалось Каю, бушевало недюжинное пламя.

По сравнению с настоятелем – должность этого мужчины и обращение его со спутниками, другими монахами в коричневых рясах, даже без прямых и понятных слов изобличали его положение – остальные пришедшие почти не интересовали мужчину. Да, они были впечатляющего роста и с отнюдь не блаженно-равнодушными лицами достигших успокоения мудрецов. Это были люди, в точности такие же, как все, способные быть опасными и слабыми в равной мере. Люди, которых не стоит бояться. Кай не считал свое незнание и неумение изъясняться на здешнем языке фатальным недостатком – напротив, была в этом и своя особого рода удача, свои преимущества. Никто не сможет управлять им, расставляя тенета из слов, никто заведомо и намеренно не солжет. А что он сам в положении едва ли не дворового пса, понимающего не более чем команды да основные гримасы и слова хозяина, мужчину не волновало.

Это поправимо.

Когда движение, охватившее весь дом, обрело свой окончательный центр, мужчина был уже почти спокоен. Рада и старшие девушки уезжают на праздник, как он понял, а эти монахи остаются присматривать за детьми – и в этом Кай не видел угрозы для себя лично. Напротив, теперь он был предоставлен сам себе, без строгого взгляда хозяйки и без лучистых глаз той девушки, какую он учил воинскому искусству и какая в своем резко отличном от обычной ее строгости дружелюбии не казалась уже столь безобидной. Случаем, предоставившим ему новых знакомых, следовало воспользоваться. А та ненарочитая, правильная осторожность, с какой целительница увела старшего монаха с трапезы, лишь укрепила уверенность Кая в том, что этот человек может быть ему полезен.

И когда Рада вместе с Мартином вернулась за стол, мужчина поднялся из-за стола и испытующе глянул на нимфу.

– Вы – уйти? – осторожно протянул он, стараясь вывести слова требуемым образом и достаточно понятно для новопришедших. Здешние девушки уже свыклись с акцентом мужчины, а вот перед монахами хвастаться своей чуждостью и неумением не слишком хотелось.

Отредактировано Шоу (10-07-2017 20:30:42)

Мужчина ощутил, как скрестились на нем взгляды, да и легкое удивление, отразившееся на лице целительницы, вторило общему настороженному удивлению. Чем именно так огорошил всех его вопрос, он не понял – но на короткий миг ощутил себя диким опасным зверем, но незнанию забредшим в хлев и перепугавшим дворовую скотину.

А ведь вопрос его меж тем, как сам себя убеждал Кай, опасен лишь для него одного, да и то не более, чем сам он вложит в него. Мужчине не составило труда понять ответ Рады, но вот за всю прошедшую предпраздничную суету никто так и не ухватил достаточно времени объяснить ему, кто точно уходит, и насколько.

– Грета идти как вы? – осторожно подбирая слова, спросил мужчина, сохраняя холодно-сосредоточенное выражение лица. Сейчас ему крайне не хотелось быть в глазах Рады скорбно причитающим воздыхателем, но еще менее того хотелось оставаться в неведении. А Грета Каю уже не казалась столь безобидной. – Ей надо идти. Здесь, где я – не можно.

Он высказался. Лицо нимфы за все время его высказываний оттенок выражения сменило дважды. Первый раз, когда он уточнил именно про Грету, ведь не сложно было догадаться, что именно пришло ей в голову, ведь кто-кто, а она-то девку знала как облупленную. А второй раз, когда он уточнил что именно хочет донести. После этого Рада только несколько шире открыла глаза и уставилась за его спину, где как раз проходила Грета с очередной стопкой уже чистой посуды. Девушка не задержалась ни на секунду, только вот неуловимо изменился характер её движения, словно она оцепенела на долю секунды, после чего снова вернулась в обычное состояние. Отец Мартин вскользь глянул на Кая, на девушку, после чего на Раду и только отрицательно покачал головой. Двое его спутников ничего не поняли и вообще особенно не вникали в суть разговора их более интересовал сам говорящий. Слишком уж необычным он был, никогда ни одному из них таких людей видеть не доводилось.

– Она присоединится ко мне завтра, Кай. – Спокойно ответила нимфа, когда поняла, что ничего сейчас в гостя не полетит. Грета повела себя несколько не так, как она рассчитывала. – Сегодня я её взять не могу.

Девушка же, захлопнула дверцы шкафа с посудой и, с совершенно ровным выражением лица, прошла обратно в подвал, в комнатку, где обычно занимались мытьем посуды и стиркой. Нимфа  чуть склонила голову набок, гляда на Кая и взгляд её снова изменился, став несколько укоряющим, хотя и не осуждающим.

– Могу с ней поговорить, если хочешь. – тихо отозвался Отец Мартин. – Может вразумлю.

Рада только пожала плечами, что для аббата обозначало неуверенность в результате, но не запрет на разговор.

Мужчина за прошедшее время наловчился читать не только по книгам, но и по лицам здешних, и если раньше обыкновение окружающих его людей выпускать все эмоции на лицо было Каю лишь несколько непривычно, то теперь он искренне возблагодарил случай за то, что его закинуло именно в этот мир, и ни в какой другой. По тому, как разом исполнились строгости лица присутствующих, пусть взгляды их и остались достаточно ровны, мужчина догадался, что Грета – предмет разговора – только что прошла за его спиной.

Он не обернулся, лишь вслушался в удаляющиеся тихие шаги. И когда они удалились достаточно далеко, Кай скорбно опустил голову, негромко вздохнул и сел на место.

– Я и она – не можно. Много-много не можно, – тихо проговорил он, сетуя сейчас на то, что более понятно выразиться просто не сможет. – Я не как здесь, я – много лет. Я много-много не как Грета.

На первых словах бровки Рады снова сдвинулись к переносице, но быстро вернулись в привычное состояние. Нет, она не злилась, взгляд её не менялся, просто не верно подобранные слова… А какими они ещё могут быть, если человек только только языку учится? Только такими быть и могут. Отец Мартин глянул на Кая уже с неким уважением, хотя чего только в своей жизни не насмотрелся, чего только сам не чудил. Рада несколько откинулась на спинку стула, отведя взгляд, уперевшись им в руку, что все ещё оставалась на столе, а в пальцах вертя небольшую деревянную ложечку, которой недавно залазила в туесок с медом. Дослушав его она только вздохнула, но взгляду так и не подняла. Разговор этот должен был состояться позже, но нет… Каю нетерпелось.

– Я знаю. Она молода, разговоры ничего не принесут, она упрется и будет видеть в нас всех врагов. Так что… – она обреченно пожала плечами. – Только пережить и успокоиться. – Она подняла взгляд на Кая. – Что до тебя самого, то я не просто так пригласила отца Мартина. - Рада перевела взгляд на аббата. – Он может принять тебя, когда говорить нормально сможешь, научит тебя чему захочешь. Так и Грету не будем лишний раз тревожить и тебе дадим хороший рывок к освоению.

Отец Мартин только утвердительно кивнул, пока целительница высказывала свои планы, коль уж пришло время откровений, после чего уставился на Кая. К слову сказать, отреагировали и остальные два служителя, взгляды их несколько изменились, ведь теперь перед ними сидел не просто какой-то человек, а возможно их собрат.

Мужчина ненадолго задумался, упер пустой взгляд перед собой. От его бокового зрения, тем не менее, не укрылись ни тот беспокойный танец деревянной ложечки в пальцах целительницы, ни едва уловимые движения сидящих за столом монахов - те будто подобрались, как подбираются с виду расслабленные и ленивые псы-охранники, когда слышат далекие, за пределами человеческого слуха, чужие шаги. Слова Рады Кай понял далеко не все, но отдельный выхваченных фраз, да и той общей тихой покорности, какая сквозила в каждом слове женщины, ему хватило. Рада понимала, что в чувствах Греты к пришельцу изначально вреда более чем пользы, Рада сама беспокоилась по этому поводу. И по сравнению со всем тем, что она сделала для утопленника, наименьшей из благодарностей было избавить ее от этого беспокойства.

– Когда вы прийти, я – уйти, – твердо сказал Кай, поднимая голову, глянул на целительницу собранно и строго. – Так будет хорошо, – последнее слово он произнес уже на своем языке, надеясь, что по интонации и общему смыслу женщина поймет, что он имел в виду.

Целительница молчала, все ещё несколько с сомнением глядя на Кая. Отец Мартин переводил взгляд с неё на Кая и обратно, минуло несколько долгих минут в тишине. Прошла Грета с последней стопкой посуды и ушла на второй этаж. Нимфа проводила её взглядом и снова как-то тяжело вздохнула, отведя глаза и опустив голову.

– Рад… – начал Мартин. – Может тогда и заберу его, как уезжать буду?

Целительница молча перевела на него взгляд, смотрела долго, несколько испытующе, после чего глянула на Кая, ложка в её руках перестала танцевать и опустилась на столешницу. Женщина поднялась, обошла по кругу стол и стулья, сложив перед грудью руки в замок и приложив оба указательных пальца к губам. Она думала, у печи она развернулась, прислонилась боком к теплой бочине стены, оставив по правую руку лестницу на второй этаж, опустила руки и отпустила поджатые губы.

– Через неделю привезу его сама к вам, Отец Мартин. А то ведь его к нам принесли в чем мать родила. Хоть одежку какую ему спроворю.
– Неделю? – Он вроде спросил о сроке, хотя слово совершенно иначе звучало. Скорее как “Уверена?” – Ну как знаешь.
– Неделю. – утвердительно сказала нимфа и глянула на Кая, уже обращаясь к нему. – Хочешь с ними? – кивнула она на мужчин.

– Вы говорить – неделя, – отозвался он. Сейчас у мужчины не было ни малейшего желания, да и ни мало-мальски серьезного повода разбирать ситуацию на вред и пользу и искать решение с максимальной выгодой. Монастырь, в конце концов, в понимании Кая никогда не был особо плохим местом, и сейчас он не более чем менял круглую медную монету на квадратную. Да и взгляды Мартина на целительницу, какие успевал ловить мужчина, были отечески-мягки и уважительны, так что с этой стороны Кай не видел ловушек. За неделю он отделался от мысли о том, что является особо крупной добычей и должен остерегаться любой западни. Здесь он рыбка мелкая, из тех, что проскальзывают сквозь сеть, и возиться с ним буду не из соображений разительной выгоды или сложных многоходовых игр, а скорее от привычки быть рачительными хозяевами  – и едва поняв это, мужчина заранее смирился со всем, что потребует от него новая жизнь по крайней мере на ближайшую пару месяцев.

Неделя – значит неделя.

То, что Грета слышала его слова и поняла их именно так, как должно было понять, аукнулось в тот же день, как уехала Рада со старшими – девушка будто вновь облачилась в ту кольчугу из долженствований и правил, какая была заметна на ней в первый день. Вновь как чужому, наставническим отрешенным тоном объясняла она грамоту, отвечала на вопросы коротко и односложно, а прежде живые и бойкие глаза словно потухли.

Оно к лучшему, думал мужчина. Когда Грета вырастет, она все поймет.

Но если девушка не беспокоила его, ни явно, ни подспудно, то появление в доме еще троих мужчин пробудило боязнь давнюю, тихую, но совершенно невытравимую. Кай чувствовал в них чужих – и чувствовал вместе с этим и свою вопиющую чуждость этому миру, тяжестью лежащую где-то в потаенных углах. То, с чем он сам убеждал себя смириться с таким явным глазу успехом, сидело слишком глубоко и пустило корни в такие слои, из которых не выкорчевать уже. Сознание мужчины не боялось чужих – но боялось тело.

И всю ночь, в какую Рады не было дома, он не сомкнул глаз и лишь считал вдохи и дары сердца, недвижимо и тихо лежа на кровати. Что пришедшие монахи неопасны и ничего не сделают, он понимал прекрасно, но заставить себя спать обещало быть делом трудоемким и сложным – куда проще не спать одну ночь. И когда за окнами забрезжил рассвет, Кай ощущал себя почти отдохнувшим, да сверху тонкой пленкой отсвечивало удовлетворение, не сознательное и осмысленное, нечаянное совершенно. Выстоял ночь. Выжил. Все хорошо.

Кай – мужчина правда про себя посмеивался над этим именем и готовился вскоре принять очередное новое – к празднику отнесся равнодушно, и когда с возвращением Рады весь дом потонул в цветастой шумной круговерти, остался в стороне от общего веселья. Дела до большинства подопечных целительницы ему не было никакого, и еще более того не хотелось влезать в уклад этого дома, раз уж жить в нем осталось совсем мало. Зато, пока была такая возможность, он начал приглядываться к отцу Мартину и его спутникам. То, что на второй день праздника дом разом опустел, было сейчас и хорошо, и плохо. Никто не отвлекал Кая от учебы, с домовиком установился недоброжелательный, но твердый, несомненный взаимный нейтралитет, и сейчас бывший утопленник был предоставлен сам себе и волен делать все, что заблагорассудится – но вместе с этим не выходило отстраниться от всего происходящего, затаиться и следить за творящимся в приюте, не выдавая своих намерений.

А следить мужчина счел отнюдь не лишним, ибо сразу понял, что монахи отнюдь не просты. Даже в той слабой, колышущейся подобно неводу в реке системе, что удалось выстроить Каю из разрозненных обломков знаний о самом себе, монахам нашлось место. В бытностью свою воином, как понял мужчина, он встречался с ними не раз, и были эти встречи ни хороши ни плохи. По крайней мере, ни каких-либо предубеждений не нашлось, ни особого недоверия или неприязни мужчина к облаченным в сан людям не испытывал, да и благоговения лишнего не было. Но вот то, что и в этом мире, и в том, прежнем, забытом и погребенном под неведением, монахи разительно схожи, не стало открытием. Украдкой, исподволь и стараясь не являть более чем праздный подобающий положению интерес, Кай присматривался к отцу Мартину – и видел в точности то, что ожидал видеть. Видел человека мудрого и сильного, смирившего свои страсти, но не лишившегося их. Человека непростого и способного, при случае, увидеть белое в черном и черное в белом.
Его подручные Кая не интересовали – для мужчины не было в новинку то, что люди богатырского сложения, бывшие воины и убийцы могут уйти в монастырь, и та особая аккуратность, безошибочно изобличающая знакомого с оружием человека, не насторожила мужчину, когда он заметил ее за одним из младших монахов. Там, где слово могущественно и вернó, понимал мужчина, оружие не представляет угрозы, и меч служит столь же спокойную службу, сколь и метла и лопата. И если кто из трех гостей и может быть опасен, то только лишь отец Мартин.

И опять Кай возвращался к «мелкой рыбке», вновь и вновь сам себе доказывал собственную бесполезность. Лишь от природной доброты и сердобольности ему помогают – а может быть, то лишь странный и сложный, широко закольцованный принцип «ты мне, я тебе», расширенный до круговой поруки. Но это пугало мужчину еще менее того – напротив, он был готов помочь кому-то и этим снять с себя чужой долг, а свой передав следующему. Это было бы восхитительно просто, если б не риск угодить со своей помощью в дурные руки, но на мысли о «дурных руках» Кай вновь возвращался к своей бесполезности, все прочнее отковывая у себя в сознании цепь, связывая этой цепью скалящуюся паранойю. Никому он не нужен. Он – не крупная рыба. Чуждая здешним рекам, но неспособная перекрыть их течение. И если уж суждено стать маленьким камушком в фундаменте чужой башни, крепостной стены или тронного зала… пусть. Мужчина не видел этому преград, кроме той, что редкий безумец вложит силы и время в неизвестного ему человека, не знающего ни языка, ни обычаев, и обещающего пользу более чем сомнительную.

И потому Кай был спокоен лишь чуть менее, чем трава на той полянке на заднем дворе, куда он выходил читать.

Когда отец Мартин уехал, дни потекли монотонно и скучно, тянулись клейкой черной древесной смолой, и подобно смоле же скатывались в шарики-отрезки сами по себе, будто под собственной тяжестью. Не то долги, не то коротки, все разные – да все как один. Еда, сон, учеба… большего в жизнь бывшего утопленника не помещалось, да и не было выгоды в том, чтобы пересиливать себя и лезть впереди телеги. Неделя – срок недолгий, и более чем продолжать освоение языка Кай не желал ничего. Что Грета закрылась, замкнулась в себе и вновь к своему непутевому ученику стала относиться едва ли лучше, чем к обременительной обязанности, не было для Кая неудобством. Напротив, тем явственнее было видно, что в приюте, с детьми, мужчине-воину нечего делать. Иллюзий он не питал и не задумывался о том, простит его Грета, или нет – эти измышления не приносили сейчас пользы, а голову, какую требовалось держать пустой и холодной, дабы без натуги укладывались в нее новые знания, забивали прилично. И к концу отведенного срока Кай почти перестал обращать на девушку внимания.

Тот день, когда Кай должен был сменить приют на аббатство, не отличался от прочих. Мужчина по обыкновению своему проснулся рано утром, размялся во дворе – привычка, оставшаяся с прошлой жизни, оказалась невытравимой – умылся и после завтрака готов был уже подняться к себе в комнату, но тут его привлек внимание взгляд Рады, пристальный и отнюдь не легкий.

Дождавшись, пока старшие девушки займутся делами, Кай поспешил завладеть вниманием уходящей целительницы.
– Сегодня я уйду? – тихо произнес он, подходя к Раде. – Письмо или новость от Мартина есть?

Отредактировано Шоу (10-07-2017 20:33:00)

[Переход: Торговая улица]

Следующий день прошел монотонно...
Илитиири было непривычно оказаться в своем старом доме, в своей покинутой комнате. И все же, - было в этом что-то ностальгическое. И все бы ничего, но последние пару дней были для Луа’тлар достаточно странными, обозначая пробуждение эльфийки утренней тошнотой.
- Ллос меня подери… Какого черта?! - Если в первый раз это можно было списать на неудачный ужин, испытывать такое почти что третье утро подряд, с разрывом в день между первым и вторым, - было необычно и пугающе.
Нужно было вставать. Выпив травяного отвара, Луа почувствовала себя лучше и уделила свое внимание, как знакомым людям, так и знакомству с новенькими.
Эреб не терял времени - Ткачи и правда стали сильнее.
- Марк. - Ближе к вечеру дроу подозвала старика к себе. - Мне понадобится группа… Кто посильнее и побольше. И пара лучников. Но не так, чтоб большая толпа, м?
- Хорошо, я позову нужных ребят.

Через какое-то время Луа просветила их в суть вылазки.
- ...И помните, не трогайте детей. Помогите им и отведите сюда. Предоставьте еду и постели.
- Но зачем… тогда…?
- Не спрашивайте лишнего. Это ненадолго. Я уже ищу им новое место.

***
С наступлением темноты женщина повела свой отряд. Благо, ночью она чувствовала себя куда лучше...
Бригада из пяти “здоровяков”, что вызвал Марк, шла по улицам, рассредоточившись, будто шли по отдельности, в то время, как двое подростка-лучника в сопровождении эльфийки шли по крышам, повторяя маршрут товарищей снизу…
Таким образом, достигнув приюта под тенью ночи, силачи стали ждать оживления, а эльфийка вгляделась в дом через дорогу. Она видела не только утихающую сонную жизнь в приюте, но и отголоски тепла… Но и те находились вдалеке, поэтому илитиири подумала, что это тепло принадлежит самому дому.
Трехэтажный дом, он стоял к ним торцом. Перед ними была конюшня, но именно это заставило дроу улыбнуться, - с этой стороны был дымоход… Выгодная позиция.

Дроу опустилась на одно колено и вылоложила стрелы, а за одно и ненужную старую простынь. Разорвав ее на ленты, илитиири обмотала орудие за наконечником тканью и достала склянку. Открыв ее, эльфийка поморщилась от запаха и стала обмакивать стрелы в темной вязкой жидкости (которая, по сути, могла подойти под описания и свойства мазуту, с поправкой на алхимическое происхождение - прим. автора).
Луа не жалела жидкости и щедро сдабривала тканевые кульки. Приготовив с два десятка стрел, по две на каждое окно каждому подростку, илитиири прикончила одну из четырех склянок:
- Цельтесь в окна. Чердак и второй этаж.
- Но как нам знать, куда стрелять? Темно же…
- Ты видишь окна?
- Ну...
- Просто попадите в них двумя стрелами, хорошо?
- И ничего больше?
- Да. Берите стрелы, цельтесь, говорите о готовности, - и я зажгу их, стреляйте по команде. Понятно? - Мальчишки кивнули и приготовились к своему заданию.
Мальцы встали наизготовку и прицелились. Когда один, а затем и второй подтвердил прицельность выстрела, Луа поднесла металлическую трутницу и пустила искру… Темная жидкость занялась хорошо и быстро, - подросткам нужно было всего-лишь отпустить тетиву, прицелившись заранее. А далее. Простое повторение, пока все стрелы не были использованы.
- Молодцы… Идите домой, не попадайтесь на глаза. - Кратко и сухо произнесла Луа. Мальчишки кивнули и пошли по крыше прочь, а сама эльфийка спустилась на землю и направилась к дому, следя за тем, чтобы увидеть в окнах огненные всплески.

Огонь распространялся быстро. Деревянные перекрытия немолодого дома уже почти растеряли всю защитную пропитку, посему от алхимического пламени загорелись гораздо быстрее, чем от обычного огня, и вскоре все верхние этажи полыхали, не давая дроу пользоваться инфразрением. Девочки, ведомые настойчивой рукой старших, уже почти добрались до подвала, когда прогремевший взрыв снес половину здания, обрушая перекрытия прямо им на головы.
Грета, оказавшаяся в эпицентре, чудом осталась жива, впрочем, как и все остальные, ведь над ними образовался завал из потрескивающих еще целых и не загоревших досок пола верхнего этажа, сдерживающих напор горящего алым пламенем дома. Входную дверь завалило обломками отвалившейся наружу двери, что сильно затруднило доступ к внутренним помещениям. Впрочем, как и выход из них.
Но не только для находящихся внутри взрыв оказался чрезвычайно болезненным в прямом и переносном смыслах. Чуткие уши дроу слишком легко поддаются сильным звуковым воздействиям, одним из которых является взрыв немалого алхимического арсенала. Впрочем, и для соседей вокруг это все оказалось не самым приятным ночным представлением, и они уже начали вовсю выбираться из своих ночных обиталищ, чтобы посмотреть, что здесь происходит.
Как и патруль стражи, оказавшийся неподалеку и уже вовсю спешивший к проулку, в котором находилась отхватившая звуковой удар темная эльфийка. А девчонки оказались зажаты между подбирающимся пламенем, каменной кладкой стен и удушающим дымом ядовитых веществ. Оставался лишь один путь - быстрее вниз, куда они и направлялись и куда путь еще был свободен.
Доски еще держали вес, но и они уже начали тлеть, вынуждая немного контуженных и лишенных ориентации девушек и домового, оставшегося без пристанища соображать как можно быстрее, ведь скоро у них уже не останется ни единого шанса спастись.

- Имир, помоги мне! - Спешно хватая самое необходимые вещи, Равосаликройтис мчался к выходу из своей пещеры. Несколько секунд назад он получил тревожные вести: приют, в котором заправляла некогда спасенная им нимфа, подвергся нападению. Дракон пока не знал, что случилось, но чувствовал: дело плохо. Назим, местный домовой, послал весточку. Точнее, волну тревоги и опасности. Судя по тому, что раньше он вообще никогда не обращался к дракону, которому толком не доверял, дело действительно плохо. - Всё же посетить приют сразу после открытия оказалось хорошей идеей. - И почти два часа уговаривать сварливого Назима, что ничего ему толком не нужно, лишь защитить.. Как он там сказал? "Свэтлаю Хазайку"? Дракон до сих пор иногда вспоминал эту странную встречу. Он и раньше встречался с домовыми, но таких вредных и дотошных раньше не видел.
Самым плохим был тот маленький факт, что даже мифриловый дракон не всесилен. Он не может в миг перенестись на зов, он должен добираться. Тратить бесценное время на дорогу.
Тем временем серебристо-белые крылья уже глухо ударялись о воздух, неся своего хозяина в сторону Греса. Не так давно (по драконьим меркам) образованный приют для детей. Драконята, дети других рас. Неизвестные злодеи били по больному. Как истинно светлое существо, Кройтис искренне любил детей и не хотел допускать даже мысли, что кто-то может погибнуть. Возможно, приложив всю свою магию и выпросив благословение Играсиль, мифриловому удалось бы воскресить одно существо, но только одно. Кройтис не хотел выбирать из маленький трупов, кого вернуть к жизни. Он мысленно молился своим любимым Богам, прося помощи и заступничества. Конечно, это была не полноценная молитва, однако дракон искренне верил и умолял Имира и Играсиль помочь. Дети, невинные создания, сейчас могли пострадать. Боги не должны допустить подобное.
Наконец, перед зорким взглядом желтых глаз показались стены города. Взгляд дракона сразу впился туда, где должен стоять приют. Дым пожарища был ему ответом. Быстро спрятав своё сверкающее тело между потоков солнечного света, дракон мчался туда. Он смотрел во все глаза, надеясь увидеть живых. Тем, кому он в силах помочь.
Приняв вид человека ещё в воздухе, дракон ловко опустился на обе ноги и тут же начал обход. Он пытался пробраться внутрь, но обвалившиеся балки мешали. Краем сознания Кройтис чувствовал присутствие вредного домовика. Он был тут, он был в подвале и не спешил на поверхность. Куда тут было спешить, если от приюта остались только каменные стены первого этажа, да обвалившиеся, все ещё тлеющие остатки второго и чердака?
- Назим? Все в порядке? Все ушли? - Встревоженные мысли дракона достигли вредного домового.
Нэа.. Йоль нэ успэла… Нэ нащёл её… Хазаяйка Свэтлая расстроица… Дэвку нэуберёг... Зарэзаца щитоли... Пазор… Пазор какой на маи сэдины, да! - Как ни странно, домовой ответил. Успокаивать Назима Кройтис не стал, но приступил к быстрым поискам.
Дракон осмотрел остатки пожарища, пробираясь через завал к задней части дома, той, что вела в сад. Тел не было, это обнадеживало, значит Йоль смогла выбраться из дома прежде, чем тот рухнул, по следам удалось понять, что отсюда бежали. Искомая девушка обнаружилась на заднем дворе. Она, видимо, выпрыгнула в окно, но далеко уйти не успела, обрушившийся второй этаж, нагнал её в лице поперечной балки. Она лежала на траве без сознания, в мелких порезах от разбитого стекла, вся в саже, с подпаленными волосами, видать, знатно надышавшись гарью и с балкой в ногах.- Хорошо не по голове… а то шею бы сломала... - Не смертельно, но приложило. Кройтиса нельзя было назвать эмоциональным, однако он был живым. Дракон быстро обнял девушку, а затем приступил к лечению. Она пострадала, да, но не смертельно. И все же, легко починить человеческое тело не удалось бы даже древнему дракону, однако он сделал всё, чтобы Йоль не умерла. Поняв, что его роль на этом закончена, дракон решил не оповещать домовика о том, что девушка была найдена, решив забрать её под свою опеку, хотя бы, пока не выздоровеет, вновь принял свой настоящий вид (ни на миг он не выходил из солнечных лучей, что прятали огромное тело дракона или небольшое тело человека) и улетел. Он возвращался к своим пещерам, неся в лапах живое, но бессознательное тело Йоль. Что делать дальше с девушкой Кройтис не решил, но и это "дальше" пока не наступило. Сначала надо исцелить девушку, спросить, что она помнит. А потом.. Скорее всего, дракон вернет её людям. Однако же, всякое могло случиться.
РавосаликройтисАстер Стилхорнhttps://pp.userapi.com/c637823/v637823366/4af2c/ZHbOFxQemj8.jpg

Отредактировано Эрард (14-11-2017 08:59:38)