Совместный пост
Птица всегда выбирал пути, пролегающие через крыши. На земле слишком много условностей, много людей, много чужих глаз, которые могут заметить его в самый неподходящий момент. И даже под защитой домов с их излишне гладкими стенам, по прямым улицам и кривым переулкам со стершимся камнем, которые с высоты птичьего полета больше похожи на странный лабиринт, созданный больным гением, через крутые крыши со скрипящим деревом и осыпающейся черепицей и бельевыми веревками, протянувшимися над землей, - все это не то, что нужно О'Харе. Крыши – дорога воров. Чернорукие пробираются в спящие дома, не тревожа их обитателей своим присутствием: не слышно ни тихого легкого шага, ни медленно дыхания из-под высокого шейного платка, ни скрипа половиц, ни щелчка сдавшегося перед отмычками замка – ничего. Никто не знает, что ловкие руки прибрали к себе что-то ценное, что острый взгляд даже в полумраке ни с чем не спутал этот особенный блеск драгоценности, что чужое письмо отправилось во внутренний карман воровского обмундирования, прилегающего к телу как вторая кожа.
Но сейчас Ру не успел бы взобраться повыше: левая рука легла на коготь, спрятанный под плащом, однако мужчина не спешил предпринимать какие-либо действия. Кто-то очень настойчивый и упрямый преследовал его до этого самого тупика. Будь ситуация чуть более дружелюбна и располагающа к беседам, то О'Хара даже поаплодировал бы этому упрямцу, но сейчас вор смотрел на возвышающуюся перед ним стену и аккуратно поглаживал кончиками пальцев гладкую рукоять когтя.
Девичий голос прозвучал со всей холодной требовательностью, недвусмысленно намекая, что разговор предстоит не из простых.
Впрочем, когда Птицу пугали непростые разговоры?
Раз.
Щелчок пальцев.
Два.
Поворот головы и быстрый оценивающий взгляд.
Три.
Искры срываются с кончиков пальцев, превращаясь в огонек, а тот становится пламенем, которое кидается, как дикий рыжий зверь, голодный и безжалостный, но потом что-то идет не так – и огонь, лизнувший серый камень стен, умирает так же внезапно, как и зародился, а взгляд вора мгновенно меняется: удивление, шок, непонимание, ужас, паника.
– Элеонора? – Ру слышит свой голос словно со стороны: сухой, как дым, и сломанный, как последний год. – Ласточка?
Слушай свое сердце - и сердце говорит, что это действительно Аморе. Но... Птица часто задавал себе один и тот же вопрос: можно ли слушать сердце, если ему нельзя доверять? Если оно зовет уйти как можно дальше от привязанностей, отношений, крепких связей, добродетелей, от того, что людьми зовется счастьем? Если это сердце толкает в пламя проблем, бед, поражений, паранойи, приказывает взойти на костер, что непременно погубит его когда-нибудь? Однако сейчас, рассматривая знакомое лицо, которое так хотел, увидеть, Ру забыл, отбросил эти вопросы – сердце пылало счастьем и страхом одновременно, угрожая сжечь его на месте.
Она стоит напротив – с опущенным арбалетом и поднятой перед лицом рукой, страшась ринувшегося на нее пламени, стараясь защититься (словно ее бы это спасло), готовясь прыгнуть сквозь пространство подальше от опасности. Ласточка лишь чудом не нажала на спусковой крючок, выпуская из арбалета болт, – вор нужен был ей живым, а марать руки в крови просто так она не любила.
Стоит напротив. Опускает руку, когда понимает, что угроза исчезла, смотрит на Ру своими небесно-голубыми глазами из тени капюшона, и эмоции скользят по ее лицу одна за другой, сменяя друг друга. Ужас от перспективы сгореть заживо блекнет, когда рождается напряжение, смешанное со сдержанным удивлением, – Аморе слышит свое имя нечасто и уж тем более не от воров в городских переулках. Но когда О'Хара называет ее Ласточкой, это не приносит Элеоноре облегчения.
Девушка чувствует, как сердце пропускает удар, она почти задыхается, думая, как бы этого не показать, но вовсе не от счастья – ее прозвище, камнем повисшее в холодном осеннем воздухе, приносит за собой страх, заставляет бояться не столько за свою жизнь, сколько за жизнь человека, которого она не видела полтора года. Аморе не видит, не узнает Ру за отпечатками, оставленными тяжелым временем на его лице, за черной шевелюрой, за двумя руками, которые кажутся совершенно целыми, а потому ее сознание рождает столько мыслей, что хрупкие девичьи плечи почти что гнутся под их весом.
Рузьян всплывает в памяти сам собой. Его никто не просит. Но он возвращается с водоворотом воспоминаний.
Эл пытается лихорадочно соображать - О'Хару выследили? Сорвали с его губ признание? Ее имя? Они – преступники, виновные в гибели стольких людей. Аморе шла по следу из хлебных крошек, приправленных слухами, но не была до конца уверена в том, что эта дорожка выведет ее на Ру; у нее не было никаких доказательств тому, что все ее поиски не напрасны. Вдруг Элеонора просто загнала саму себя в ловушку?
Ласточка резко вскидывает арбалет снова, но на этот раз держит его крепко, до белизны в бледных пальцах, скрытых под перчатками. И на этот раз ее голос звучит зимней метелью, среди промозглости которой сквозит угроза, заглушающая страх.
– Стой. На месте,– четко разделяя слова, произносит Аморе, глазами-льдинками впиваясь в фигуру, ютящуюся у тупика. – Откуда ты знаешь мое имя? – откуда ты знаешь, как Он меня называл, думает Эл, отчаянно пытаясь не дать этому вопросу сорваться с губ раньше. У нее дрожат руки. – Я никому здесь не представлялась. И никто не знает меня как Ласточку. Так что расскажи мне занимательную историю, пока я в самом деле тебя не пристрелила, вор.
Смысл слов Аморе доходит до мужчины не сразу, а когда доходит, то ощущение нереальности происходящего прошибает его, как молния, насквозь, до костей. О'Хара уже успел похоронить Элеонору, когда до него дошли... нет, давайте будем называть все своими именами – когда он сам вышел на слухи, что она погибла. Он успел ее оплакать. Успел поскорбеть. Не успел только окончательно оправиться, но, возможно, после смерти друга нельзя оправиться окончательно. Шрамы затягиваются, но все равно остаются белые рубцы. Ру любовно воскрешал в памяти те короткие дни, когда они с Элеонорой были вместе, но в то же время старался гнать их прочь – слишком больно. Берег как единственную ценность в мире – и прятал подальше, загоняя в самые темные уголки памяти. И вот теперь, когда она стоит рядом, из плоти и крови, живая, невредимая, с арбалетом, направленным на него, Ру пытается понять, что происходит, что сказать, но мысли путаются, как муха в паутине, а рука левая рука предательски дрожит, с нее снова падают искры, но почти сразу гаснут.
– Ты кинула в меня рукой.
О'Хара не уверен, что это лучшее начало диалога
– И с детьми рисовала усы углем, – сейчас огненные волосы темные, с привычной сединой на висках, а еще ему стоит побриться.
Но кто, кроме него, может знать подобные мелочи? Маленькие фрагменты, которые мозаикой складываются в одно цельное воспоминание, разделенное между ними.
– Ты ругаешься, что я слишком много курю, – на губах чувствуется горьковатый вкус табака.
Птица старается улыбнуться хотя бы как-то, но выходит скверно. Он разучился улыбаться.
– У тебя шрам на плече от арбалетного болта, – прикладывает руку к собственному плечу, показывая, где точно у северянки белеет старый след от ранения.
И он сам бинтовал эту рану. Заброшенный чердак, котел с горячей водой, горько пахнущий обезболивающий отвар, прелестный бантик из наложенной повязки – это было так давно. Странно, что они вообще выбрались живыми из Нищего квартала, который все еще мог помнить тот пожар.
– Я в первый же вечер смог испортить тебе настроение.
Грес, та таверна, где он на кровати раскладывал столовое серебро, а потом с любопытством присматривался к северянке, которая пришла в городе с его бывшей ученицей. Это кажется таким далеким, кажется чем-то из прошлой жизни. За неделю они пережили целую жизнь. За день смогли потерять друг друга.
– Ты мой друг.
– Ру? – имя, произнесенное надломленным шепотом, слетает с женских губ и растворяется в воздухе пропитанного осенью вечера.
В голосе Ласточки – неуверенность в том, что все происходит на самом деле, горечь самых сладких и ужасных воспоминаний, боль расставания, которую в свое время пришлось преодолеть, но которая не прекращает сейчас рваться наружу из груди. Дрожь в руках усиливается. Элеонора опускает арбалет, чувствует, как камнем ее тянет к земле едва не выпущенный в человека, которого она так стремилась найти, болт. Мысли все еще продолжают свои лихорадочные, почти дикие пляски, не давая сосредоточиться, оставляя голову заполненной и пустой в одно и то же время. Усилием воли Аморе выдергивает из безобразного этого сплетения слов, образов и воспоминаний то, что вмерзает в ее разум льдом севера.
Это Ру. Ру О'Хара. Он жив. Он здесь.
Он прямо напротив.
Возможно ли?
Элеонора себя не контролирует. Делает шаг, другой, а потом убирает прочь оружие и преодолевает разделяющее их с Птицей расстояние бегом; капюшон слетает с ее головы прочь, открывая взору так привычно собранные светлые волосы. Ласточка виснет у О'Хары на шее, как девчонка, утыкается в плечо, прячет лицо в складках воровского наряда, судорожно вдыхает знакомый запах – табак и пепел, оттеняющие практически неуловимый запах смертельно опасных приключений, – и дарит мужчине объятие трепетное и крепкое, на которое люди способны при долгой разлуке с дорогим их сердцу человеком. А год, который они с Ру провели порознь, Аморе сейчас кажется целой вечностью.
И ответ совсем не нужен – крепкое ответное объятие. Не отпускать, ни за что, никогда, обнять, крепко прижимая к себе и касаясь щекой волос, и в этом жесте, вобравшем в себя всю любовь, тоску, ласку, скорбь, заботу, есть что-то неуловимо хрупкое. О'Хара легонько проводит левой ладонью по волосам Элеоноры, пропуская между пальцами мягкие светлые пряди, и теплом, которое пылает во взгляде, можно растопить все снега даже самой холодной зимой.
– Пойдем, – Ру смотрит серьезно и ласково одновременно, как не смотрел ни на кого никогда, и берет Аморе за руку, переплетая пальцы в замок. Куда? Не так важно. Вечер переходит в ночь, теплую и ясную, но рядом с Элеонорой для него словно все еще светит маленькое солнце.
https://pp.userapi.com/c844722/v844722458/16ed33/B2nEzigUz9Q.jpg
Отредактировано Ру О'Хара (12-08-2019 21:22:57)
Шрифт:
#main-reply, .punbb .post-content { font-size: ${value}px; }