Подол ночной рубашки намок в холодных, чёрных лужах, измазался грязью, бурка, накинутая на голые плечи, ходила взад и вперед, рискуя упасть в любое мгновение. Глаза бегущей женщины были полны неизбывного, бесконтрольного страха, она из последних сил бежала вдоль изгороди и лежалый, весенний снег нещадно колол голые ступни. Она совершенно отчаялась и бесконтрольно переставляла ноги, не совсем уже понимая, куда бежит. Когда сбоку послышалось рычание, она резко обернулась на звук, распахнув в немом крике рот и, конечно, тут же упала, неловко подвернув ногу. Вслепую она нашарила запор калитки под рукой и вползла на чьё-то подворье, не отрывая взгляд от пронзительной темноты перед ней, откуда донесся зловещий звук. Забрезживший рассвет не вскрыл полог тьмы, лишь наметив контуры вещей, и разглядеть что-то дальше четырёх саженей было совершенно невозможно. Спина её упёрлась в дощатую сарайку, руки забегали по грубым доскам, сажая занозы, ища, за что бы зацепиться, чтобы подняться. Утробный, пробирающий до печёнок, заставляющий слабеть тело рык раздался совсем не оттуда, где его ждали. Он раздался очень, очень близко. Сверху. Женщина замерла, у неё перехватило дыхание с всхлипом и не оставалось сил и мужества, чтобы повернуть голову наверх, на крышу сарайки. В предрассветной тишине на хуторе не было слышно ни звука, утро выдалось очень мирным и спокойным, небо ясным и было заметно, что днём снова будет морозно. Крупные, блестящие слёзы падали и падали без всякого звука на землю. Эти мгновения тишины перед концом вдруг стали очень-очень важными, очень наполненными осознанием. Казалось, что они длятся и длятся, и слёзы будут капать вечно в весенней тишине.
Чудовищный волк спрыгнул бесшумно, лишь скрипнули недовольно доски крыши, передними лапами вдавил молодое тело в стену и одни мощным движением оторвал жертве горло. В мгновение ока милая, симпатичная крестьянка с мечтами, надеждами, женихом и верой в Бога превратилась в помятый, окровавленный кусок мяса, обёрнутый в несуразные тряпки. От удара сарайка пошатнулась, на морду волку упали звенящие сосульки и тот в раздражении перехватил их движением пасти, захрупал, разгрызая и оглядываясь по сторонам. Волк был недоволен. Он надеялся, что жертва будет кричать. Бабы всегда истошно кричат перед смертью, дико, из последних сил. Волку хотелось погони, охоты, людей, крови. Он был сыт телесно, он не нуждался в пропитании. Другая жажда гнала его вперёд. И талая вода не могла утолить её. Сварг облизнулся, глотая последние капли перемешанной воды и крови на губах, после чего присел рядом с осевшим, сломанным, похожим на жуткую куклу телом и протяжно завыл.
Этот вой был хорошо известен всем за двадцать верст  вдоль дороги на Рузьян. Если в январские морозы о жутком оборотне-людоеде свободно говорили у печей и костров, пугая им малышню и девок, то сейчас почти перестали поминать всуе, лишь дома, да шепотом, да иносказью. Управы на напасть не находилось никакой. Два раза собирались охотники, в первый раз с пяти окрестных деревень, с рогатинами и дрекольем. Во второй раз к облаве присоединились священнослужители, городской маг и взвод солдат графа. Оба раза волк не стал уходить от загонщиков, нет. Зверя не остановили огонь подпалённого леса, святые мощи, вонзившиеся в бока пики и стрелы и оставившие опалённые борозды в шкуре и мясе молнии. Он бросился, словно сумасшедший в самую гущу людей и терзал их, пока, ужаснувшись, те не бежали назад без оглядок. Но оборотень их не оставил. Охотники превратились в жертву и мчались прочь без оглядки, но им не было спасения. Как и не было спасения сейчас беззащитным сельским жителям. Жуткий вой предвещал новые убийства.

***
Слепые слышат лучше зрячих. Мастер, посвятивший всю жизнь одному делу, добивается идеала. Когда ты отсекаешь лишнее – ты начинаешь проникать глубже в том, что остаётся. Сварг посвятил себя убийствам. Он терял себя старого, терял наставления жреца, купание в реке с другими щенятами и поцелуи Лилы. Взамен он получал что-то, чему не мог дать объяснения или описания.
Он ощущал, что сблизился с природой куда больше, чем мог добиться за десятки лет посвящения в друидические таинства. Он ощущал живую натуру каждого существа, что могло быть жертвой, он мог сказать, кто из них встретит последние секунды в панике и со слюной, брызжущей из кричащего рта, а кто найдёт в себе силы посмотреть смерти в глаза. Сварг чувствовал людей, понимал, знал, как никогда раньше. Он отметал остатки человечности в себе, остатки рассудка и разума, отметал намеренно, как что-то ненужное, мешающее раскрыться ему в полную силу. Безумие не всегда значит отчаяние. Иногда это осознанный выбор.
***
Колёса телег тонули в чёрной, расхлябанной жиже, весна – не лучшее время для навигации по дорогам графства, особенно если подводы гружёны сверх меры. Всадники в броне, их глаза настороже, но они боятся совсем не грабителей, желающих посягнуть на чужое добро, нет в Рузьянской глубинке таких банд, чтобы не струсили напасть на тяжеловооруженный конвой. Среди груза золото, шелка, магические изделия и артефакты из далёких стран. Скоро в столице весенняя ярмарка и, облегчив телеги, купцы отправятся в путь дальше. Но до города еще неблизок путь, а в окрестностях шалит Белая Смерть. Жуткий волк, неуловимый, бесстрашный и беспощадный, кто-то говорит, что это и не волк вовсе, не волколак и не оборотень, а жуткое порождение магии, частью не из нашего мира. И все знают, что магию он ненавидит.
Но немыслимо напасть одному на такой отряд. Будь ты хоть демон во плоти, тебе противостоят полтора десятка суровых воинов, все с самострелами и клинками, на лошадях, а с ними жрец Имира, вознесший обильные молитвы этим утром и осенённый  божественным благословлением на борьбу с жуткой нечистью. Глупость, одно слово. Но так говорит тот, кто не проезжал сквозь вымершую, частью сгоревшую деревню. Те жители, кто выжил после жуткой резни ушли далеко, как можно дальше от напасти. Тишина дворов, мёртвые поля, полные лающих грачей, и сгоревшие, промоченные мокрым снегом чёрные остовы срубов. Такое зрелище и бывалых бойцов заставит почаще хвататься за рукоять меча при малейшем звуке со стороны.