Шла вторая неделя похода, а позади еще было долгое путешествие, и всякие приключения по пути, и мы еще стояли долго, ждали, когда из Рузьяна к нам много людей придет, и все равно нас потом еще догоняли солдаты и рыцари, когда мы уже границу перешли и поход свой священный начали. В общем много времени очень прошло уже с тех пор, когда я решение приняла, к войску святому присоединиться и сложить свою голову на поле брани в битве с еретиками и неверующими. Только за то время, что прошло, кое-что поменялось, не все, конечно, проклятие мое на месте оставалось и только милостью Божьей держалось мною в узде и тайне, а я только не к войску присоединилась и в боях не дралась совсем, а помогала с раненными. Как так вышло и почему я теперь отцу Риону во всем способствовала, а с сарамвейцами не билась - это история отдельная и я ее потом обязательно расскажу, но понимать нужно, что я никогда раньше не дралась, на коне чтобы и в битве, и не принято было, чтобы жрица в бой ходила и я помогать начала больным и раненным, а потом все закрутилось сильно, и я теперь несла службу свою денно и нощно подле упавших от хвори, не жалея себя. Это отцу Риону нравилось очень, он правда мне не говорил так никогда, но я уже давно понимала, когда ему нравится что-то и знала, что он меня любит, потому что не знает, кто я есть на самом деле, и что я сущность свою отвратную от него скрываю. Он полагался на меня во многом и часто поручения оставлял, и это все для меня совсем в новинку было, потому что мне людьми командовать теперь приходилось, а я очень юная была и хрупкая выглядела, и я все переживала, что меня плохо слушаться будут. Но я все равно каждую его волю прилежно исполняла, сколько могла, и все страдала от того, что я порченная, а мне так доверяют, и смиренно ждала, когда мой Господь позволит мне избавиться от моего ужасного состояния.

Много всего случилось с войском нашим за это время и я навидалась столько всего, сколько за много лет не насмотрелась до этого, а жизнь моя приключениями была богата, так что слова эти дорого стоят. Я видела настоящее море людей, прямо до горизонта, и все они с оружием и закованные в доспехи разные, это очень внушающе было и трепетно, особенно когда на фоне пустыни, потому что в пустыне все хорошо очень видно. И все эти люди движимы были одной волей и все стремление одно имели - бить врага нашего общего. Но обычно я все равно всех людей не видела, потому что их слишком много было и они маршировали все по отдельности и лагеря у всех разные бывали, но все равно все рядом были и это одно войско и мы всех их лечили, неважно откуда они. Пустыню я впервые увидела, правда она мне надоела уже сильно, но все равно очень красивая иногда бывает, я раньше думала, что пустыня - это где песка много и все, оно так примерно и было, только песок этот разный был, он и как камень был, твердый, и с горами, и как вода волнами вздымался, а еще тут растения всякие росли, и кактусы, и деревья  иногда, мы даже лес один раз проходили, необычный очень. В общем необычно все это было, но скучно, конечно, на песок целыми днями смотреть.

А еще я видела впервые войну и она мне не понравилась. Потому что я когда раньше про войну слушала, я все представляла, как наши всех побеждают и вперед несутся на врага, а тот бежит и мы их рубим всех и пленяем, и так оно иногда и на самом деле было. Только выглядело это все как-то по-другому совсем наяву, как-то скучно выглядело и неприятно. Одни люди били других тяжелым железом до смерти, вот как это выглядело, мечами били и глефами и дубинками железными, тем, что было, били в поселениях и чистом поле, сражающихся били и бегущих. И это иногда организовано было, особенно если наезд кавалерийский был, это прямо даже захватывающе было, когда кони в ряд скачут, а на них рыцари в латах и кони людей сминают прямо, как будто тех и нету! Но так редко очень было, по крайней мере, чтобы у меня на глазах, всего один раз. А люди, которых сразили, они часто не сразу умирают, а потом долго еще ползают и кричат или стонут или лежат, но шевелятся еще, хотя им давно уже умереть нужно. У нас бывало так, что днем наши воины нападут на врага, а мы вечером на это место придем, а там кто-нибудь, еще живой, хотя уже от солнца совсем обезумевший и в лихорадке предсмертной. А неверующих мы земле обычно не предавали, только это плохо очень, потому что хотя мертвых из пределов лагеря всегда далеко относили, от них зараза все равно на живых прыгала через блох, потому что блохи заразу на себе переносят, а сами подолгу не мрут. Монахини не любили блох искать у солдат, потому что заразиться боялись после моих рассказов, а я всегда спокойно блох искала, потому что уже не боялась ни заразы ни смерти совсем, только жаждала этого.

Происходили на моих глазах гадкие, ужасные вещи, которые, случалось, творили сын Божьи, или я была свидетелем последствий, или слушателем мерзких и поганых историй. Я бы очень хотела на это все глаза закрыть, и не знать, и не слышать никогда об этом, и говорить обо всем этом не хочу. Это все война, и гадкие всякие вещи здесь случаются. Солдаты и насиловали женщин, и с неверующими обращались отвратительно и с живыми и с мертвецами, грабили и вытворяли такие пакости, что и говорить о них грешно. Все это проделки Черного Бога, смущающего умы простых людей, и хотя я мечтала, чтобы такого не было, а просто наши воины убивали всех врагов, но обойтись без этого было совсем нельзя. Даже со мной происходили неприятные случаи из которых я только Божьим провиденьем и помощью благородных Божьих слуг спаслась, но об этих историях сейчас речи не будет.

Так вот, теперь я трудилась в госпитале. Хотя у нас очень мало умирали солдаты и ранились тоже мало, мы всех лечили, сколько могли, с благословенья Божьего, но все равно в госпитале иногда худо было, потому что корпии и уксуса у нас мало очень было, то есть много, целые бадьи, но не настолько много, чтобы хватило такой тьме народу. Мы экономили их очень и другие всякие средства тоже, мне хоть батюшка Рион и доверял много, но даже я не знала всех средств, которые у нас есть, но знала, что на столько тыщ человек их не хватит совсем, если много раниться будут. Монахи у нас, кто целительской магией владел уже постоянно утомленные ходили, им даже светлая матрона всякие посты сняла и обеты некоторые, чтобы они сил набирались свободно и войску нашему помогали. Но пока все хорошо было, только это хорошо надо было с умом все использовать, понимающе, потому что даже я видела, что это все только начало трудностей и бедствий, испытаний всех, которых Господь своим чадам уготовил на чужой земле. Еды пока хватало и солдаты без стеснения забирали у неверующих весь их хлеб, присоединяя к своим припасам. Но я видела пустыню и люди, кто тут раньше бывал, говорили, что тут можно много дней бродить, не увидев ничего, кроме песка. Как же тогда нам есть? Я сама держала строгий пост и вообще всячески себя ограничивала, не щадя с тех пор, как проклята стала навечно, но то лишь я и даже мне не удавалось прожить без мяса, я бесновалась тогда. Но я не знала, как же быть солдатам, им, как и всяким путникам, положено питание обильное, а еще им силы нужны, чтобы неверующих убивать. Уже сейчас у воинов, особенно за кем рыцарь их не следил или кто наемный пришел, бедный, у них зубы крошиться начали от скорбута. Были и другие болезни, но больше всего, конечно, людей падали от солнца и иссушения, таким требовался покой и питье. Мы всем помогали, кому могли, и я все силы клала на это благое дело, мечтая забыться навсегда в службе своей и не думать о своей черной участи.

Сама же я сильно изменилась за эти месяцы и себя бы не узнала теперь, встреться я с собой из прошлого года. Многое одолевало мое сердце, многое творилось с проклятым моим телом и погибшей душой. Как я жила все эти дни и что ощущала, что думала и в чем находила лучик света, я расскажу позже, а сейчас мои размышления на окраине лагеря прервал благородный воин, рыцарь. Я заслышала его издалека, потому что слух мой теперь был острее гораздо человечьего и обернулась на тяжелые шаги в песке, отрываясь от своих черных дум. Мой короткий отдых пришел к концу, лишь полчаса назад я оторвалась от стругания шин и теперь я вновь требовалась. Впрочем, остатками своей души я научилась любить изнуряющий до исступления труд. Рыцаря я уже знала, он ходил часто по поручениям, очень храбрый был и лошадь у него быстрая по имени Вран, она с моей Смирной подружилась как-то раз на привале, фамилия у рыцаря была "делла Вольпе", а имя я не помнила. Рыцарь сказал, что отец Рион за мной послал и мне поручил госпиталем заведовать, пока он занятый будет, он так и раньше делал, но редко, это честь большая была и ответственность. Я губы поджала горестно, рыцарь, наверное, подумал, что я боюсь такую власть на свои плечи взваливать, но мне лишь горько было, что такой поганой твари, как я, такое благое дело доверяют. Но я не стала, конечно, ничего этого объяснять, а ответила: "Благодарю Вас, благородный сэр, не смею Вас задерживать" - и поклонилась ему низко. Он развернулся и отправился обратно, но я обогнала его своей устремленной походкой и направилась поскорей к госпиталю. Господинами я благородных людей больше не звала.

Подойдя ближе к шатру, я увидела Бренду, это монахиня была, она была веселая очень и даже моложе меня, она даже когда тяжело было, веселая оставалась и всегда за солдатами больными очень ухаживала, те ее любили очень. Я ее тоже очень любила, но это не показывала почти, потому что она мне напоминала о том, кто я есть и черные корни, что в теле моем засели, тогда глодать меня начинали, я сумрачная становилась. Но я Бренду все равно любила, хотя она очень рассеянная была. Я ей улыбнулась и та подбежала ко мне, она знала уже, что меня отец Рион оставил на хозяйстве и сразу начала вопросами всякими сыпать, и все это вопросы не самые важные были, поэтому я ее остановила, к руке коснувшись и сказала ей: "Бренда, милая моя, хорошая, я тебе обязательно все отвечу, только немного попозже, хорошо, это ведь подождет все немножко, да? А подскажи мне пока, пожалуйста, где я могу матушку Агнессу найти? Это сейчас вперед всего." Мне очень нужно было прежде всего узнать, требует ли что-нибудь моего срочного вмешательства, а узнать об этом лучше всего у матушки Агнессы было. Та очень собранная была, и спокойная, и всегда на все ответ знала, и когда она говорила "Юная насельница...", сразу я себя как-то как в монастыре чувствовала, будто мне двенадцать, в общем это она должна была госпиталем заведовать, а не я, испорченная, но так решил отец Рион, а я спорить не собиралась. Я уже давно поняла, что часто, если тебя ненадолго на хозяйстве оставляют, не надо много суетиться и кучу всего делать, а только надо самое главное исправлять и следить, чтобы порядок везде был, а остальное трогать ни в коем случае не надо. Раньше бы я это не понимала, но теперь это была уже совсем другая я. Так что важно было найти матушку Агнессу и узнать у нее, все ли в порядке, а если все в порядке, то так все и оставлять и ничего не трогать и только следить, чтобы все распорядок соблюдали. Бренда сначала сказала, что позовет матушку, но как только собралась идти вспомнила, вернулась и сказала мне, что матушка вызвалась "ассистировать при флеботомии" у хирурга, очень сложный случай и ее отвлекать ближайшее время никак нельзя. Про тот случай я еще вчера слышала, но не думала, что он такой страшный, там всего лишь трещина была в голове у солдата, когда тот с коня упал. Как бы там ни было, а без матушки я сразу немного растерялась и Бренда это заметила и захотела меня снова начать вопросами мучать, но я спросила у нее про матушку Иду. Матушка Ида тоже важный человек был в госпитале. Она очень сердобольная была и всегда всем сопереживала и сочувствовала очень, даже когда переживать не о чем было, она даже о неверующих переживала, когда они страдали. Я ее совсем в этом не понимала, а еще она говорила всегда как-то много и всегда как-то не совсем о том, о чем я спрашивала, так что когда времени было мало, это мешало очень, в общем я скажу, что хоть и любила очень матушку Иду, и она очень важный человек в госпитале был, важнее меня, я к ней не очень хотела идти, чтобы узнать, как в госпитале дела, матушка Агнесса все бы мне рассказала гораздо проще, понятнее и не упустила бы ничего, а еще матушка Ида на Гресском с большим акцентом говорила. Но я ждать не хотела и на вопросы Бренды сейчас отвечать, поэтому я к матушке Иде отправилась, она сейчас кипятила ветошь там, где кухня располагалась лагерная неподалеку.

Я подошла настойчиво к матушке Иде, поклонилась ей и благословения попросила. Та меня наскоро благословила, обняла и заприветствовала, потому что с утра меня не видела. Я постаралась аккуратно очень прервать и спросила, как дела в госпитале. "Дела? А что дела, хорошо дела. Вот, значит, с утра..." - матушка Ида начала рассказывать, а я хоть и задавала иногда вопросы, чтобы понятнее стало то, что мне нужно, но матушку не прерывала, хоть и утомительно мне было очень ее слушать и я изводилась вся. Дела госпиталя меня поглощали с каждым днем все больше и я уже осознавала, что моя миссия погибнуть в священном бою с неверующими пока неясно когда исполнится.

Отредактировано Анастасия (12-03-2019 23:22:24)

Дела в госпитале спорились быстро, но это требовало полного моего вовлечения и всех сил моих. Почему-то так выходило, что я как-то всегда была нужная в двух разных местах и все ко мне бегали с вопросами, даже маленькие девочки-прислужницы меня за полу теребили, хотя они не при госпитале состояли, а в клиросе, помогали праведным отцам в служениях. Я всем старалась время уделить и решить вопросы, хотя в голове уже путалось и хотелось хотя бы чуточку отдохнуть. Но я не давала себе поблажку совсем и старалась очень, я уже была не та девушка, которая когда-то выехала из Греса на чужой лошади в погоне за темным созданием, я сильно поменялась вся. Я давала приказы без сомнения и стеснения, а если все же не знала, как лучше, то отправляла просителя к матушкам или говорила, чтобы он возвращения отца Риона ждал. Мне важно же было, чтобы все, кто состоял при госпитале, не оставались без дела, чтобы было чисто в больших палатах под тканою крышей, чтобы больных и уморенных проверяли тщательно, подносили питье и лекарство. И вот я только закончила тяжелый разговор с инженерами, злой дядька у меня топлива требовал, которое нужно было нам для кипятильного чана, мол мы "все равно эти поленья от самой границы в обозе тащим, только животных мучаем", а им нужно было смолу разваривать для шнуров и смазки, чтобы машины их страшные в такой жаре и сухости в порядке держать, те хоть и разобранные были, а все равно портились в пустыне. Я такую наглость спускать не собиралась, поленья те для того и отложенные, что крайний случай, вдруг срочно вода горячая потребуется для процедур, спасать жизни, откуда нам ее взять будет? Машины его бесценные ломать? Он меня наглой девкой прозвал и тогда мой новый характер вышел на волю, я рявкнула на него зло, сказала, что я благословенная к служению, и даже по военной науке я сейчас должность исполняла выше его. Я сказала, праведно пылая, чтобы он не смел повышать голос на служителя нашего Господа, а если он забыл, то я ему напомню, что сейчас три его человека под нашим уходом лежат, один с травмою руки сильной, а два с истощением. Мы все на одно благое дело трудимся и все запасы медицинские сделаны неспроста, мы жизни спасаем, может и его тоже спасать придется, пути Господни неисповедимы. Инженер ругнулся, но очень тихо, про себя, смущенно как-то, я только лишь слышала его, потому что слух мой теперь острей обычного был, после этого он ушел обратно. Я была очень довольная тем, что не взывала гневом отца Риона или даже матушки Кэйтлин, которую все уважали и боялись, а справилась сама, но очень меня этот разговор утомил, мне каждый раз было трудно свою темную сущность держать на поводке. Я возвращалась к госпиталю, крепко задумавшись.

В таком состоянии меня и встретил Тенге, командир Миссаэстских воинов. Это были сильные и отважные люди, про них знали и слышали очень и очень многие, потому что они выделялись сильно своею внешностью. А еще их многие не любили, потому что это были иноверцы и чужеземцы. Меня именно это не очень в них смущало, потому что Господь всемилостив и раскаявшемуся неверующему, бросившему себя на благое дело, он может простить его грехи и обратить его в свое лоно. Но меня не радовало, что эти люди сражаются не за правое дело, а за деньги, это значило, что у них помыслы в этом греховные и доверия им быть не может, потому что всегда другой может больше денег дать и они уже ему пойдут служить и прошлых товарищей резать. Вот, что меня в них смущало и из-за этого я с ними говорить не хотела. Даже если учитывать, что я давно видела, как этот воин, стоящий сейчас передо мной, очень интересовался проповедями отца Риона, которые прекрасные без сомнения были и видно было, что наша праведная вера в нем много вопросов поднимает, а это хорошо очень было. Все же я остановилась и поприветствовала воина, ожидая, что он ко мне по делам лечебным обратится.

Но Тенге спросил отца Риона, а когда узнал, что тот ушел, задал мне вопрос про Имира и войну. Это был хороший и очень древний вопрос, который стоило ожидать от такого человека, живущего войной. Будь это полгода назад, до всех событий, случившихся со мной, я бы отказала чужеземцу в ответе. Ведь куда мне, неспособной проповедовать, в чем-то убеждать и пояснять! Отец Рион всегда говорит гораздо понятнее и его слова сразу на душу ложатся всем, а мои скребут по ней, как наждаком. Я и говорила на Всеобщем не очень хорошо, хотя много практики у меня было последние месяцы. Да и дела меня ждали в госпитале, когда тут разговаривать о высоком, меня ждали сестры и больные! Но так бы я отговорилась, повторюсь, полгода назад, а сейчас на Тенге смотрела другая я. Очень уставшая, задумчивая и темная. Можно спасать жизни и телесные оболочки, но гораздо важнее спасать души. И сомнению в способностях тут не место, если все сомнения отбросить, то даже если слова кривые будут, огонь веры все равно проникнет в душу вопрошающего и коснется его сердца. Так что я отправила с поручением подскочившую ко мне сестру, спрашивавшую про долю мирры на чашу воды, и обратилась всем вниманием на Миссаэстского воина. На "дитя" я совсем не обиделась. Я ответила ему своим, немного низким голосом: "Я не отец Рион, уважаемый воин, но я смею надеяться, что донесу до Вас свои скромные знания о нашем Господе. Имир - первый Воин и первый Победитель, одолевший Предвечное Зло, праведный и смелый воитель, благосклонно и с улыбкою взирающий на своих сыновей и дочерей, бьющихся за правое дело. Задайте Ваши вопросы, уважаемый Тенге, я постараюсь на них ответить по мере своих скромных сил". Я не торопила его и не напоминала о том, что у меня важная миссия, я знала, что опытный воин всегда ценит время и не будет отнимать его попусту. В конце концов я была сейчас за главную, а главная всегда должна знать, что важнее в этот момент. И я знала, что наш разговор очень-очень важен. Может быть, чужеземцы выглядели неотесанными дикарями, но я знала, что Тенге очень много думает и не просто смелый, а еще и опытный, рассудительный воин, поэтому я знала, что его вопросы не будут глупыми, а это будет результат его долгого размышления. Кажется, с тех пор, как я потеряла человечью свою сущность, я стала глубже видеть в чужих глазах. А может, мне это только казалось.

Салах Беид-Раад
Конечно конкретно, все было написано в теме, на которую дана ссылка. Но могу это сделать и сама.

Анастасия
В моем посте дана ссылка на обсуждение этой игры мастерами. Если вы туда заглянете, найдете ответ на свой вопрос.