Сервет привык к смерти, Мерси привык к мертвецам.
Безвольные тела, скрюченные пальцы, багровые пятна на коже, слепые глаза и черные зубы – вампир привык к грязи и боли бедных рузьянских кварталов, что расползлись опухолью на городе. Каждую осень Мерси наблюдал за тем, как нищета плодит болезни, а они приносят на своих черных крыльях смерть в мучениях и агонии. Если боги и есть, то милосердие им неведомо. Вместо богов здесь лишь вампир, пронесший милосердие через долгие шесть веков.
Мертвецы. Оскверненные, изъеденные, терзаемые болезнью живые мертвецы: плоть гниет, сочатся кровью и гноем алые язвы, покрытая доспехом грязи кожа обтягивает кости, и боль пожаром расползается по телам, сжигая жизнь по кусочку. Все они будущие мертвецы, для которых его лекарства, настои, припарки, все надрезы, уколы и швы только слабый огонек надежды, что угаснет уже к следующему рассвету.
– Вы поможете мне? – терзают его одним и тем же вопросом.
– Конечно, – отвечает вампир, повторяя одно и то же. – Возьмите это, – говорит он, протягивая маленький пузырек лекарства. Последний, больше ничего не осталось. Светло-желтая жидкость похожа на расплавленное золото, плещущееся под толстым стеклом, и должна принести немного утешения в эту обитель скорби.
Все здесь отравлено болью, и Сервет мог только унять ее.
Адемар с тоской думал, что это всего лишь капля в море: помочь одному, обрекая десятки на смерть. Спасти сотни, но знать, что потерял тысячи. Но также он знал, что со временем эта печаль, которая сейчас отдавалась глухой болью в мертвом сердце, пройдет, оставшись еще одним невидимым шрамом на его бессмертной нежизни. Что через несколько закатов и рассветов он позабудет лицо той девушки, того мужчины, того старика, калеки, нищего, юродивого, всех, кто видел, как их последняя надежда, облаченная в черный строгий камзол, с тяжелой тростью в левой руке, со смертной протеже за спиной, покинула их, перешагнув через грязь и протянутые в поиске помощи руки. Еще одна история неудач, еще одна надгробная плита на персональном кладбище Сервета.
«Ради чего все это? Многие будут мертвы уже к рассвету».
Но Адемар не простит себя, если хотя бы не попытается. Есть клятвы, которые нельзя нарушать.
– Хотя бы не чума, – в голубых глазах Анны облечение и скорбь одновременно, а сама она с трудом поспевает за бессмертным наставником. Корзинка в ее руках пуста, а светлый наряд ученицы лекаря, только на закате бывший ослепительно белым, теперь пестрит всеми оттенками грязи. – Как вы?
«Ты не можешь спасти всех».
Но он должен попытаться.
– Могло быть лучше, – Мерси замедлил шаг, позволяя девушке нагнать его, и аккуратно придержал за плечо, не позволяя забегать вперед. Рузьянские трущобы все еще были грязным во всех смыслах местом, где не стоит бывать таким девочкам как Анна. Потерять способную и талантливую ученицу, которая была с ним почти пять лет будет… будет прискорбно. Слишком много смертей в этом столетии. – Устала?
– Немного, – Анна не смотрит в глаза умирающим, избегает их взглядов. Мерси понимает ее: шесть веков за его плечами, но порой Адемару самому тяжело смотреть в исхудавшие серые лица, а девочке только девятнадцать. Пылинка в песочных часах вечности. Нежное создание, хрупкое и милосердное. Маленькая птичка с перебитым крылом, которую он подобрал пять лет назад, выходил и обучил.
Желто-красный рассвет робко заглядывает в нищие переулки, неуверенно касаясь едва теплым светом лиц, которые почти не похожи на людские из-за маски боли, что так крепло приросла к коже. Кто-то шепчет проклятия, кто-то молитвы. Окруженные любимыми или сгорающие в одиночестве, люди, чья смерть приходит неизбежно, как и этот рассвет, и зараза, поглощающая их тела, вонзающая гниющие зубы в слабую плоть и отравляющая кровь. Смерть расцветает и торжествует.
И потом происходит взрыв.

«Клянусь перед лицом всех богов и богинь исполнять честно, соответственно моим силами и моему разумению, присягу: считать научившему меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах…»
Мерси бежал, расталкивая случайных прохожих на своем пути, сорвавшийся с места в ту же секунду, когда услышал громоподобный взрыв, прогремевший где-то в самом сердце лабиринта трущоб, когда уловил в осеннем воздухе, пропахшем нечистотами и гнилыми листьями, знакомый аромат крови. Кровь. Боль. Пострадавшие. Помощь. Инстинктивная мысль, не требующая времени на раздумья и сомнения, вела его через тусклый и грязный мир прижимающихся друг к другу ветхих домов и нищих, отшатывающихся от человека, который бежал вперед, не обращая внимания на грязь, на слякоть, на испуганные взгляды, направленные ему вслед, на юную девушку, что пыталась догнать его. Только раз оглянулся и бросил ей один приказ — вернуться домой немедленно. И в голосе, обычно спокойном и порой даже ласковом, звучал такой гнев, что ей пришлось подчиниться, сжав в вспотевших от страха руках бирюзовый кулон-телепортатор.
«…его детей считать своими братьями и сестрами, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора…»
Еще несколько десятков метров — и ворон черной стрелой летел над бедным кварталом, над улицами, похожими на хитросплетение сосудов умирающего от инфекции существа, и домами, подобными чумным бубонам. Даже на такой высоте воздух казался все таким же гнилостно-кислым, оставляя запах болезни даже на перьях. Мерси кружил над кварталом, черные глаза рассматривали похожие друг на друга дома, пытаясь отыскать тот, где произошло то, что не должно было происходить. Нечто ужасное. Нечто отвратительное. Противоестественное. Привлек его испуганный лай бродячих собак: отощавшие грязные псы рычали и скулили на разбитую лачугу с заколоченными окнами, взиравшими на умирающий мир черными пустыми глазами.
«…наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим детям, детям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому».
Сервет стоял перед дверью, за которой притаились худшие людские кошмары.
«Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство».
Мерси знал, что увидит за ней.
«В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного…»
Тростью толкнул сырое дерево, покрытое гнилью и плесенью, сжимая набалдашник-змею в мертвенно-бледной руке, и переступил порог дома, ставшего склепом для невинных душ. Поморщился, ощущая мерзостное зловоние, переплетенное с ароматом юной крови, запахом выпотрошенной плоти, и шагнул в безразличную темноту, принявшей Дитя Ночи с ласковыми объятиями. Не успел, не успел, он опоздал, слишком поздно, поздно, поздно.
«…будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами».
Сад. Мертвые высохшие деревья, скелеты кустарников, гниль, оставшаяся после цветов в сырой земле, влажной после грозы. И среди него — мертвая плоть, разорванная на кусочки, на ошметки, словно семена для весенних цветочных клумб. Еще теплая, еще липкая под ногами. Кости и кожа, мышцы и сухожилия — все, что когда-то было идеальной в своей гармонии системой, механизмом, в котором он знал каждый винтик, стало всего лишь мясом, прилипающим к подошве сапог. И среди всего того, что раньше было жизнью, Мерси увидел женщину. Изможденную, истощенную, с бледной кожей, обтягивающей ее худое тело, медные волосы потемнели от крови, разлитой на земле. Женщину, от которой веяло колдовством, темной магией и мучительной смертью. Которая сотворила все это.
Ужасающая тяжесть бесчеловечности того, что он увидел, переполняла его мысли ненавистью: к чудовищному надругательству над жизнью; к той, что посмела совершить столь омерзительный поступок; к истории, которая кровавым следом тянулась от истоков мира, полнящаяся пытками, сожжениями, насилием, убийствами, войнами, мором, смертями, пропитанная тусклой безнадежностью и жестоким отчаянием. И сейчас, когда он стоял среди этого алого поля жатвы, а аромат крови, священный и проклятый одновременно, тянул к его разуму свои когти, Сервет ощущал жар свирепого очерненного исступления. Гнев и ярость переполняли его, ненависть, горевшая жадным пламенем в мертвом сердце, сжигала боль, не оставляя от нее даже пепла.
Адемар смотрел на женщину с отвращением.
Он мог уничтожить ее. Вскрыть всего одну артерию. Заставить кровь сжигать ее заживо. Приложить немного усилий, чтобы она утратила себя, уничтоженная внутримозговым кровоизлиянием. Оставить здесь, чтобы те бродячие псы попробовали обглодать до костей и без того тощее тело. Мог выпить досуха, утолив Голод.
«Чтобы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».
Вампир склонился над ней, прикладывая ладонь к рассеченному лбу, и под его рукой царапина зарастала, как и рана на затылке, на спине, на плече, животе, бедре. Прикрыл глаза, вслушиваясь в слабый стук сердца и шум крови, ощущая, как осколки кости впились в мышцы. Ей нужна была его помощь.
«Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена…»
За его спиной вспыхнул темный портал, через дорогу смерти ведущий домой.
«…преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Отредактировано Сервет Мерси (22-04-2020 15:20:48)

Совместный пост

С: *600 лет пьёт кроличью кровь*

Между бровей колдуньи пролегла тревожная складка. Она смотрела на мужчину с опаской, настороженностью, пытливостью и надеждой, так, словно видела в нем пресловутую спасительную соломинку, но не верила, что та поможет выбраться из болотной трясины. Поджимая сухие, бледные губы, нервно заламывая и без того пострадавшие пальцы с царапинами и ссадинами на костяшках, больная уточнила охрипшим, но твёрдым голосом:
— Вы — мастер?
— Мастер Мерси. Мейстер, лекарь, целитель, врач — как вам больше нравится, — Мерси присел на край постели и коснулся тыльной стороной ладони лба женщины. — Как самочувствие? — участливо поинтересовался он, однако взгляд, холодный и немигающий, словно препарирующий до костей, был столь же холоден, как и его рука. — Можете вспомнить, как вас зовут, который сейчас год, что было два дня назад? 
— Нет, — с отчаянием призналась медновласая после тщетных попыток. Заворочавшись в постели, она перевернулась на бок, но в то же мгновение сдавленно заскулила от боли. Рывком отдернув край одеяла, чародейка раздраженно воззрилась на профессионально зашинированную голень и прорычала витиеватое ругательство на другом, неизвестно откуда знакомом ей языке.
— Отвратительно, мейстер Мерси.
— Понимаю.
Поправив покрывало, женщина наконец улеглась смирно и, мученически возведя очи к небу, издала тяжёлый вздох.
— Как я здесь оказалась?
— Поверьте, я тоже задаю себе этот вопрос. Однако совесть и клятва не позволили мне оставить вас на месте в столь плачевном состоянии после… — мужчина задумался на мгновение, подыскивая подходящее слово, — инцидента. Назовем пока так случившееся безобразие. Анна, — Мерси повернулся к девушке, — будь так любезна, принеси цветы, что собрал Эленд. Не знаю только, куда он их поставил, но надеюсь, у тебя получится их найти.
Девушка кивнула, поднявшись с табурета, вышла из комнаты, только звонко цокнув каблучками.
— Итак, — Мерси вновь обернулся к женщине. — Поскольку ваше состояние оставляет желать лучшего, хотя и не критично, как было тогда, и потому вам придется задержаться на неопределенное время до полного выздоровления, как к вам лучше обращаться?
Проводив Анну подозрительным взглядом, больная задумалась над временным прозвищем.
— Верена, — выдала она первое, что пришло в голову. — Зовите меня так до тех пор, пока я не вспомню свое настоящее имя.
Теребя пальцами кончик растрепанной, осалившейся, потемневшей от грязи, пыли и крови косы, Верена рассеянно уставилась на пожилого соседа по палате.
— Меня так и оставят здесь? — в этих словах послышалось вящее неудовольствие.
— Вас смущает компания? — Мерси в притворном удивлении вскинул брови. — Если так, то не волнуйтесь: нашему другу скоро станет полегче, и он вас покинет, перебравшись в другую комнату. Не могу пока назвать это место палатой, — мужчина без энтузиазма осмотрел комнату, бывшую когда-то спальней, из которой вынесли всю мебель, оставив разве что кровати, столики да стулья. — Признаться, я не ожидал, что вы придете в себя так рано. Это странно, учитывая, что смесь обезболивающего, снотворного и успокоительного должна подавлять вашу природную регенерацию и способность к колдовству. Вы очень выносливы. Хотя сразу так и не скажешь. Возможно, эта неприятность, — Мерси кивнул на зафиксированную голень, — будет наименьшим препятствием на пути к вашему выздоровлению.
— Неизвестно, что хуже: беспомощность или беспамятность... — тоскливо проворчала женщина, явно не разделяя оптимизма целителя. — Значит, я и правда не совсем человек... Вы сказали, колдовство? — пробормотала она, раскрывая ладонь с татуировкой в виде стилизованного ока, заключённого в треугольник. Символ, имеющий несомненно важное, но забытое значение. — Вы знаете больше меня, мастер.  О каком колдовстве вы говорите? Полагаю, вам известно, кем я была до... До того, как вы меня нашли?
На его лице промелькнуло какое-то болезненное выражение, словно вопрос Верены причинил ему боль, но исчезло через мгновение, уступив место спокойствию и холодности. Аккуратно взяв ее ладонь в свою, он рассматривал символ, сосредоточенный на тонких линия и узорах.
— Неизвестно. У меня есть предположения, но… — Мерси оглянулся, заслышав звук знакомых шагов, на бледных губах мелькнула полуулыбка, когда в комнату вошла Анна с вазой, полной сиреневых цветов, но на пороге остановилась. — Проходи. Где они были? — спросил он, взяв один из нежных цветков и покрутив стебелек между пальцев.
— В вашей спальне, Эленд оставил их на столе рядом с подносом, — отозвалась она, поставив вазу у изголовья кровати. — На самом видном месте. Некоторые завяли без солнца и уже пылились на полу, пришлось выкинуть. А ведь такой красивый букет.
— Странно, что я их не заметил, — Мерси только рассеянно повел плечами. — Не помню, чтобы заходил в спальню.
— Вы не спали три дня. Сейчас четвертый, — укоризненная нота все же прозвучала в девичьем тоне. — И почти ничего не ели.
— Ну что же, Эленду не нужно будет утром отправляться за кроликами.
Девушка хотела что-то возразить, но присутствие посторонней сковывало ее: она только покачала головой и поправила один из цветков, поникший и почти безжизненный. Мерси положил цветок в руку Верены, все еще не отпуская стебель.
— Ступай. Отдохни. Завтра нас ждет сложный день, мне нужна будет твоя помощь.
Как только дверь за Анной закрылась, тусклая улыбка угасла, сменившись мрачной задумчивостью. Бледные пальцы коснулись лепестка, который тотчас потерял мягкий сиреневый цвет и начал усыхать, скованный потусторонним, неестественным холодом, исходящем от руки мастера.  Цветок гнил, погибающий в смертельных чарах.
— Вы знаете, что это? — тихо спросил Мерси, когда цветок рассыпался прахом, оставив только призрак сладкого аромата.
— Дыхание смерти, — безошибочно определила Верена, словно ожив при виде безвинного увядания цветка. Что-то взволнованно всколыхнулось в ней, по лицу пробежала смутная тень узнавания. — Вы некромант? — вопрос был скорее риторическим — истина лежала на поверхности. — Вампир, некромант, врачеватель... До чего же противоречивое сочетание. Подумала бы, что вы берете кровь в качестве платы за лечение, если бы не слышала о гурманстве Детей Ночи.
— О варварстве Детей Ночи, — настойчиво поправил он Верену. — Я не пью кровь разумных существ.
— Какое извращение! — она ахнула и картинно всплеснула руками. — А чью же пьёте? Собачью? Кошачью? Птичью? Кроличью?
— Кроличью. Она не горчит. Приятное послевкусие. Иногда ее можно подогреть и добавить немного сахара, — Мерси усмехнулся, обнажив клыки, и подался чуть ближе к Верене, выразительно взглянув на ее обнаженную шею. — Или вы предпочли, чтобы перед вами сейчас был варвар, впадающий в кровавое безумие и не способный контролировать Голод?
Верена кашлянула. Громко, коротко и неестественно. Стыдливо прикрыв рот рукой, сдавленно захрипела, отворачиваясь от мейстера, и, не выдержав, разразилась безудержным хохотом.
— Простите... Ох, Рилдир побери... Безусловно, вы правы! Только сородичам об этом не говорите, они варвары, не поймут.
— Вы правы — не поймут. Мы это уже проходили. Хрупкое вампирское эго, его задевает почти все, в чем нет насилия, — Мерси хмыкнул. — Знаете, в чем колоссальное отличие вас от кролика? Конечно, кроме того, что я не собираюсь пить вашу кровь. 
— Невероятно лестно, что вы считаете меня разумным существом, — фыркнула колдунья. — И в чем же?
— Кролик недурно пахнет.
Малость смутившись, Верена закатила глаза.
— Если вы ожидали, что тело человека, пролежавшего без сознания двое суток, будет источать свежий аромат фиалок, то вы весьма посредственный знаток анатомии. Однако и мне не слишком приятно моё… Текущее состояние. В вашем госпитале есть баня?
— Прошу прощения. Не смог удержаться, — Мерси критически осмотрел Верену. — Есть ванна, банями и купальнями пока не располагаем, увы.
— Неужели государство не финансирует?
— Это не Таллинор.
— И хвала богам… Где мы, к слову?
— Все еще в Рузьяне. И зря вы так про Таллинор. Мне он нравился. Тот, который был веков шесть назад, — вздохнул вампир с притворным сожалением. — Славные времена.
— О Бездна, вы таллинорец? — искренне ужаснулась меднокосая. — Как же вас угораздило восстать немертвым?
— Так бывает, когда очень долго и неприятно умираешь. Настоятельно не рекомендую повторять подобное. Смерть вредит вашему здоровью.
— Я бы посочувствовала, но уже как-то неприлично.
— И немного поздно.
— Но вы держитесь.
— Имир, дай мне сил…
— Имир вас не услышит.

Отредактировано Сервет Мерси (28-04-2020 03:00:56)

С: - Нельзя убивать детей! Нельзя убивать взрослых! Убивать вообще нельзя!

Мерси обошел ванну и опустился на колени у бортика, облокотившись на него и положив голову на предплечья.
— Представьте, что вы становитесь свидетелем чего-то ужасного, отвратительного и бесчеловечного. Вас переполняют ярость и гнев, вам мерзко видеть, как просто, как безжалостно и в какой грязи было сотворено это нечто. Вы полны ненависти потому, что не успели никого спасти. И видите того, кто сотворил это, виновника случившегося. И ему нужна ваша помощь, — голос вампира был ровен, в немигающем взгляде был лед возведенного в абсолют спокойствия. — И вот вы приводите его в место, которое называете своим домом. Сможете ли вы оставить его наедине с кем-то из дорогих вам людей, смертных, хрупких людей, своих подопечных, за которых вы в ответе?
Мужчина посмотрел на скромное кольцо и перстень, украшенный золотой гравировкой кадуцея, и сцепил руки в замок.
— Есть клятвы, которые я не могу нарушить, несмотря на обстоятельства. И не хочу, иначе утрачу то, что делает меня мной. Сложно сохранять человечность спустя шесть столетий, но потерять ее очень легко.
Бледная, тощая, с прилипшими к телу бесконечными волосами, похожая на умирающую от голода и изможденную пребыванием на суше русалку, Верена слушала его, сидя по пояс в воде, опустив подбородок на разбитое колено и медленно расплываясь в жутковато кривой ухмылке. Пена, окутывавшая её невесомым облаком, постепенно таяла в едва заметной ряби, расходящейся по зеркальной глади, когда крупные капли, стекавшие с кожи женщины, падали вниз.
— Подумать только, шестисотлетний вампир считает меня кровожадным чудовищем. Право, если бы вы не говорили об этом с такой скорбью на лице, я бы от души посмеялась.
Выудив плавающую в ванне мочалку, больная отжала её, выпрямилась и стала задумчиво тереть шею, грудь и плечи.
— И все же, раз я попала к вам такой... Покалеченной, значит, у меня были причины для той расправы. Вы слепо цепляетесь за ценность жизни, однако самой природой установлено, что выживает сильнейший, — закончив, Верена протянула влажную тряпицу лекарю. — Но если я действительно жива благодаря вам, можете не беспокоиться за своих людей.
Вампир только хмыкнул, когда Верена упомянула выживание сильнейшего, но ничего не сказал. Приняв полотенце из рук женщины и отжав, повесил его на бортик и ответил:
— Рад слышать. Мне бы не хотелось вновь искать людей, убеждать, что я их не выпью досуха, и обучать с нуля. Это выматывает и занимает слишком много времени. Как вы смотрите на своего рода соглашение: вы гарантируете мир, покой и безопасность всем здесь проживающим, я же в свою очередь обязуюсь поставить вас на ноги? — Мерси протянул Верене руку в жесте рукопожатия.
— Гарантию, любезный, дают только дураки и шарлатаны, — весело фыркнув, та все же оплела его ладонь своими бесконечными костлявыми пальцами и даже позволила себе вежливо улыбнуться — вышло, правда, не слишком естественно и неизменно жутковато. — Я даю обещание. Обещание… Постараться.
Мерси выглядел вполне удовлетворенным данным ответом.
— Славно. А теперь продолжим с волосами. Где-то у меня были ножницы…

С: *показывает смерти средний палец*
Д: *злое пыхтение* - Это оскорбление чувств верующих!

— Есть ли? — Верена поднялась со стула и, неуклюже ковыляя, принялась нервно ходить по комнате, растирая мышцы на руках и хрустя пальцами. — Людишки смертны, мейстер Мерси. Все они умрут, рано или поздно, если не станут упырями вроде вас. А вы, как бы ни старались казаться «не таким, как другие упыри», останетесь врагом для тех, кого лечите. Монстром.
— Тогда ничто не имеет смысла, — вампир внимательно наблюдал за женщиной, готовый в любой момент подхватить ее, удержав от падения. — Все бессмысленно. Я правильно вас понимаю?
— О нет, — сбивчиво и отчего-то взволнованно, скороговоркой возразила женщина, вскинув длинный указательный палец. — В вашем случае — нет. Если вас для чего-то вернули с той стороны, значит, в вашем существовании есть особый смысл, Мерси. Вопрос лишь в том, постигли ли вы его.
С Вереной явно творилось что-то не то. От бледного лица, казалось, вовсе отлила кровь, раздвоенный язык по-змеиному простреливал между сухих губ, шея сильно вытянулась вперед при сгорбленной спине, неестественно и дико изгибая позвоночник.
— Это зовётся милосердием смерти — когда Шатнуах, царица Ашдората, даёт жестоко убитому второй шанс. Шанс... Отомстить, измениться, пересмотреть свои взгляды. Начать с чистого листа в могучем теле. Плата невысока — всего-навсего искра жизни, душа, — однако взимается без согласия. Это перерождение, но, кажется, вы не спешите принимать себя нового, цепляясь за прежнюю ипостась.
— Кто-то плетет интриги, желая власти над всеми ядовитыми змеями. Кто-то следует за ним как за путеводной звездой, оставаясь в тени его сияния. Некоторые же купаются в крови своих врагов, собирая войска из таких же беспощадных убийц. Другие развлекаются в страстях и похоти, обзаводятся любовниками для утех плоти, — Мерси обвел хмурым взглядом полки шкафов, словно пытаясь найти что-то в этом скоплении записей и пыли, но безрезультатно. — Но интриги губительны, кумиры неидеальны, убийство противно, а для любовных страстей я недостаточно жив. Я не стремлюсь стать любимцем Шатнуах, о которой вы, несомненно, знаете, — Верена снова овладела его взглядом, в котором горело нескрываемое любопытство исследователя, столкнувшегося с еще одной сложной загадкой.  — Это многое объясняет.
— У смерти не бывает любимцев, Мерси... — голос больной, скрежетом и хрипением взрезав повисшую тишину, в конце концов сорвался на сип. Покачнувшись, женщина вдруг свалилась на пол и, скрючившись, мелко и судорожно задрожала. Обломанные ногти оставили тонкие царапины на паркете и впились в ворс пыльного выцветшего ковра.
Вампир почти сразу оказался рядом на коленях и приподнял Верену за плечи, позволяя ей держаться за него. Перехватил вспотевшие холодные ладони, не обращая внимание то, как чужие пальцы вцепились в его руки, и считал учащенное сердцебиение, магией крови сковывая движения женщины, чтобы та не навредила сама себе.
— Смотрите на меня, Верена, на меня, — Мерси перехватил взгляд Верены, погружая ее в состояния гипноза, за которым она не должна была осознавать или чувствовать боль.
После недолгой, но упорной борьбы её глаза закатились, напряжённая хватка ослабла, пока не исчезла совсем. Парализованное тело безвольно обмякло, и жестокая чародейка, позабывшая себя, вновь превратилась в беспомощную восковую куклу. А дальше была пустота, и мир стал сном.

Д: - Таллинорский святоша
Д: - Остроухий белопростынник
Д: - Позоришь свой народ! Что сказал бы об этом твой батюшка?
Д: - Где же твоё милосердие, если ты людей из-за крови губишь? Что? Как не губишь? Кровь животных? Ты величайшее позорище вампирского рода, наравне с Калленами!
С: - ...

— С самой радостной, — хмуро бросила Верена, чуя подвох в словах лекаря. Приняв стакан из его рук, она поморщилась, придирчиво присмотрелась к смрадному вареву, явно борясь с желанием выплеснуть его в лицо вампиру, но, пересилив себя, все же выпила снадобье — маленькими глотками, чтобы не стошнило. И сразу же попросила воды. — Эта дрянь такая же мерзкая, как таллинорские моралисты!
– И много ли вы знаете таких? – вампир взглянул на дно стакан и, только убедившись, что все было выпито, передал Верене второй стакан с водой. – Могли бы нас познакомить когда-нибудь.
Женщина наградила его молчаливой, но благодарной улыбкой, приняла стакан и, не сдержавшись, жадно и стремительно осушила его.
Сервет присел на деревянный табурет, поставленный около кровати, и поправил подушку под головой Верены, стараясь не задеть длинные волосы, которые общими стараниями больше не были такими грязными и спутанными и даже остались той же длины.
– Итак, самая радостная новость, – Мерси кивнул на ногу с закрепленной на ней шиной. – Завтра вас ждет безболезненный гипнотический сон, пока я буду заниматься вашей ногой. Процесс восстановления медленный, но операционное и магическое вмешательство поможет ускорить его, и вы встанете на ноги гораздо быстрее. Сожалею, что не мгновенно, но у меня непереносимость светлой магии в очень тяжелой форме, – вампир покачал головой в ироничном разочаровании. – Возможно, вам могли бы помочь таллинорские моралисты, среди них могут найтись отличные светлые маги-лекари, – невинно предложил Адемар, но не без лукавой слабой улыбки на мертвенно-бледных губах. 
— Так уж и быть, Мерси, я потерплю вас, — с таким же саркастическим снисхождением фыркнула меднокосая. — А каковы менее радостные новости?
– Я послал весточку моей старой знакомой. Она алхимик. Очень талантлива, даже не побоюсь ей польстить и сказать, что выдающаяся, редкой ценности экземпляр среди многочисленных посредственностей, – ноты недостаточно тщательно скрываемой гордости прозвучали в голосе Мерси. – Работает с живыми и мертвыми уже больше столетия и может помочь вам побороть пристрастие к дурманам и ядам.
— Лелею надежду, что к приходу сей выдающейся особы я все ещё буду живой, — передернула плечами Верена. Ее знобило. — Вы не знаете, что… Что это было за вещество?
– Не опиум, не гашиш и не дамавеск. Возможно, что-то искусственное, плод труда алхимиков. Как вы сейчас себя чувствуете?
— Как кусок того, чем вы удобряете свою любимую сирень. Впрочем, чуть лучше, чем было до этого.
– Рискну предположить, что ваше сравнение связано не с любовью и заботой, которыми метафорически удобряют сиреневые кусты.
— Я бесконечно ценю ваше желание меня безвозмездно спасти, но увы, Мерси… – прикрывшись ладонью, женщина широко зевнула и протерла глаза. Снотворное начинало действовать. — Кстати, вы так и не назвали мне свое полное имя. Стесняетесь его?
Вампир выглядел слегка удивленным – такое нелепое упущение представиться как полагается всякому воспитанному гражданину Таллинора застало его врасплох.

А: *появляется*
Д: *режим "подкатить" - on*

Уже почти полдень, но дом все еще будто спит. Тихо, обманчивое ощущение запустения, словно никого нет здесь, кроме нее – Анну выдают только звонко цокающие каблучки мягких полусапожек, когда она идет по коридору, залитому золотистым дневным светом, и открывает двери в спальню, чтобы принести Верене обед: в ее руках поднос, на котором ломоть хлеба, травяной горячий чай, два сваренных всмятку яйца, ароматный суп и ложки.
– Вы выглядите намного лучше, – Анна ставит поднос на прикроватный столик, поправляет подушку под головой Верены, касается теплого лба тыльной стороной кисти, но на эту женщину смотрит украдкой, стараясь не встречаться взглядом – льдисто-голубым и змеиным.
Все в облике Верены пугает девушку до мурашек. Ее рост, ее худоба, острые черты лица, ужасающая бледность для живой, ее голос, и эти глаза с вертикальными зрачками – они нечеловеческие, неестественные, пугающе чужие.
Но больше пугает та темная тайна, которую принесла женщина в дом. Слухи, которыми шепчутся домашние обитатели, не способствуют спокойствию, а только приносят сковывающих холодом страх – и Анна сейчас разве что мысленно удивляется тому, что у нее не дрожат руки, когда она прикладывает пальцы к холодному запястью женщины, чтобы прочувствовать пульс. Никто толком не знает, что случилось с медноволосой Вереной, не все верят в эту историю про потерю памяти, но абсолютно все уверены, что ничем хорошим эта история не закончится. 
И единственный, кто знает, что произошло в городе пару дней назад, это мастер. Но он молчит. Вампир видел нечто, о чем не смог рассказать даже Анне – и ведь называет ее незаменимой. Не стал, не захотел, не сделал этого. При всей его прямолинейности, порой жестокой честности и отнюдь не милосердной откровенности, после яростных тирад, лишенных смущения откровениях, отсутствию стыда и скованности, но он предпочел молчание. Однако следы крови на одежде, на руках, на подошвах сапог не скрыть так просто – и Анна не глупа и прекрасно понимает, видит по выражению лица вампира – испуганному, гневному, растерянному, настороженному, напряженному, – что между случившейся в трущобах трагедией и этой женщиной есть связь, багряная нить, протянувшаяся от пролившейся крови к рукам Верены. Мастер не дает ей приближаться к женщине, собственноручно исполняет грязные заботы вроде омовения тела и выноса уток. Держит Анну как можно дальше, и ей не всегда даже понятно, кого он оберегает больше сейчас: ее или потерявшую память – или притворяющуюся такой? – пациентку. Бессмертный, несколько дней он не нуждается во сне – и проводит их рядом с Вереной, которую терзает жар и пожирает боль дурманов, мучительно ломающих ее тело.
Но потом дневная вампирская слабость напоминает о себе – и Анна здесь только потому, что мастер спит сном мертвого. Других добровольцев, желающих провести немного времени с Вереной, в доме нет.
– Тошнота, жажда, озноб, головная боль, судороги не беспокоили? – Анна подливает из кувшина воды в стоящую на столе вазу с ирисами. – Как вам спалось?
– Как мертвой,  – голос женщины скрипит и скрежещет, словно плохо смазанный механизм, а мутный взгляд рассеянно блуждает по лицу девушки.  – Я... не чувствовала ничего.
По лицу медновласой пробегает неясная тень, и тонкие, неестественно длинные, холодные, как могильный камень, пальцы молниеносно хватают Анну за запястье.
– Мне вода нужнее, чем цветам, девочка. Все равно они завянут через пару дней.
В ее словах, сказанных так просто, так буднично, неосознанно проскальзывают отголоски той нечеловеческой жестокости, о которой знает лишь мастер. Что для неё цветы, что люди – все одно? Расходный материал, который не годится ни на что, кроме смерти?
– Отпустите! – вырывается непроизвольно, Анна отступает на шаг назад, стараясь вырваться из цепкой хватки, чуть не выпускает из рук кувшин, но каким-то чудом удерживает его – не звучат треск и грохот разбитой посуды. Девушка замирает, сжимается, втягивая голову в плечи, смотрит испуганно, но в то же время со стыдом – запоздало понимает, что поддалась страху перед женщиной, а это недопустимо для лекаря. Не на Верену ли несколько дней назад она смотрела с чистой, так больно сжимающей сердце жалостью и тоской? Не Верена ли казалась такой слабой и истощенной, что ее портретом можно было бы иллюстрировать статьи о пагубном воздействии ядов на тело? Этих воспоминаний достаточно, чтобы взять себя в руки. Хотя бы немного. – Прошу прощения. Это было грубо. Я принесу вам воды, но чай тоже оставлю, он должен помочь вам немного расслабиться. Пожалуйста, отпустите.
Пальцы женщины медленно разжимаются, и их слегка шершавые кончики успокаивающе поглаживают уязвленное девичье запястье.
– Я не хотела сделать тебе больно, – Верена не просит прощения, но в её голосе впервые слышится сожаление и неловкость. – Не уходи. Я больше не трону тебя.
Анна
http://upforme.ru/uploads/0001/31/13/2519/795916.png