То каменистые уступы, то берег речки, теперь вот пески: Глицха уже не помнит, сколько дней она пытается поспеть за матерью, медленно бредущей  неведомо куда. На попытки расспросить Худра реагирует словами на незнакомом языке, они, кажется, исходят у неё прямо из затылка, она не открывает рот.

Каждый раз, когда наступают утренние или вечерние сумерки, женщина приостанавливается, но не садится отдохнуть, в отличие от дочки, которая хватает её за ноги, она просто стоит и смотрит в небо, а девочка цепляется, чтобы в дремоте не упустить начало движения, Глицхе двенадцать, она смутно вспоминает  родное село, которое покинула годами ранее, вспоминает двух братьев, которые шли в неведомое с ней и мамой, когда мама ещё умела говорить.

Как у самой Глицхи, так и у обоих парней тогда текла чёрная болезнь из глаз и сочилась вместе с кровью из  узоров трещин, поэтому нигде их не желали приютить, прогоняли с проклятиями, не позволяли приблизиться: обитатели чужих поселений видели такое впервые, но понимали, что с этим лучше не связываться. Если бы только недуг проявлял себя не на лице, хотя бы не на глазах, но глаза-то скрыть никак невозможно, к великому отчаянию путников, но когда отчаяние почти уже поглотило их целиком, уединённая усадьба на скале открыла для них свои двери.

Две молодых женщины со старыми усталыми глазами ничуть не опасались даже коснуться больных. И даже когда Худра предупредила хозяек, что её дети заразны, те лишь грустно посмеялись в ответ и скомканно как-то признались, что им такое не грозит. Точнее, говорила только старшая из них, необыкновенно мускулистая для женщины, шире крепкой Худры в плечах и не таящая своей стати даже под закрытым грубым платьем. Вторая, с полными белыми руками, лишь кивала и поддакивала.

Усталым путникам позволили привести себя в порядок и забыться долгим болезненным сном на сваленных в углу перинах и подушках, мальчики стонали во сне, дочь и мать молчали, а младшая из сестёр, женственная Шейра, подолгу стояла над спящими и о чём-то думала, делала какие-то свои выводы, очнувшаяся от кошмара Глицха наткнулась на её глубокий взгляд, но мягкая улыбка Шейры - она вообще вся казалась этакой мягкой и округлой - успокоила больную девочку, и впредь её сон оставался спокойным.

Кошмара она уже не помнила, проснувшись, уже сиял над покатой крышей полдень, и старшая сестра уже побывала на охоте, ароматы жареного мяса  и пряных трав привели гостей к длинному широкому столу, стоящему в комнате без одной стены. Комната грубо отделана. Кажется, что март - ещё не время для посиделок на свежем воздухе; но костерок, на котором жарятся новые порции мяса, и горячие напитки удаляют это неудобство в полной мере.

Только теперь, когда все собрались на обед, Глицха и её родные увидели ещё двоих обитателей дома. Во главе стола - лихого и грубоватого вида мужчину, к которому добытчица Гун проявляла явно не сестринский интерес, не стесняясь ни маленьких детей поблизости, ни собственных свободных складчатых одежд, этот строгий синий плащ с контрастировал с её откровенными касаниями к мужчине; а когда тот ответил на страстное приветствие - капюшон плаща откинулся, обнажая её лихую короткую причёску, совсем не такую, как у сестры, локоны которой струятся нежной волною ниже пояса.

- Это Триггви, он тут главный, - без предисловий, но дружелюбно пояснила Гун, прежде чем ухватить большой кусок козлятины на косточке. - Ну, типа главный, - добавила она с озорными интонациями.

Сельчане, впрочем, и не привыкли к церемониям, и, кратко представившись, тоже взялись за мясо. За едой и болтовнёй они и не заметили, как пропала из-за стола Шейра, и даже её возвращение пропустили мимо глаз, и заметили лишь тогда, когда она усадила прямо напротив них, поддерживая, сгорбленного старичка. Лицо его казалось измученным, морщины необыкновенно глубокими и резкими, не разобрать с первого взгляда, где они, а где - шрамы, нанесённые явно намеренно, параллельно и ровно.

- Гибельный недуг, - проскрипел старец, едва взглянув на гостей ясным, голубым глазом: второй осквернило бельмо. - Никто тут не поможет вам, зачем пришли?

Теперь, спустя годы, сбивая башмаки в пути непонятно куда, Глицха знает, что пожилой мужчина ошибался тогда на треть. Не будь он лишь на две трети прав, не была б она сейчас жива, не могла б по мере сил ухаживать за обезумевшей от горя матерью, потерявшей пятерых детей из шести, чувствуя себя порой не то что взрослой, а старше самой Худры, бессвязная речь которой то напоминала детский лепет, то навевала жуть чем-то нездешним, чем-то тёмным, колдовским.

Гостеприимная семья снабдила дочку с матерью щедрым запасом провизии, провожая в путь, сёстры сладили для обеих прекрасные кожаные одежды с мехом, но Глицхе приходится кормить мать едва ли не насильно, радует лишь то, что воду та пока что пьёт сама.

Впрочем, что касается семьи, - нелепо было бы предполагать, что приютили бродяг из одной лишь незамутнённой доброты. Можно встретить на пути одного чистосердечного благодетеля, если очень повезёт, но чтобы четверых разом - такого и не в сказке сказать, ни матушка не рассказывала этаких небылиц девчонке, ни соседки-старушки, когда ещё благоденствовал Серый мост, когда ещё не накрыло родное село страшнейшим из проклятий.

- Как видите, мы живём охотой, - констатирует старшая сестра посреди четвёртого их совместного обеда. - Ну, в основном, - Гун дерзко вдёрнула подбородок, как бы подчёркивая этим движением, что охотится тут в основном она, остальные маются дурью. Из-под её головного убора снова выбиваются неровно обрезанные золотистые пряди.

- Вижу, эта местность богата дичью, - отозвалась Худра: мясо и птица на здешнем изобильном столе присутствуют каждый день, причём разнообразные, тогда как в селе она ела мясо разве что пару раз в месяц. Да и то это была забитая скотина.

- Ещё как, - одновременно рассмеялись Гун и Триггви, переглянувшись, словно припоминая друг дружке некий секрет или давнее событие.

- Но с остальным, согласитесь, не слишком-то всё чудненько, - продолжил уже Триггви, нагибаясь над столом. В сравнении с женщинами он выглядит сущим дикарём: когда те носят многослойные ткани, платья, жилетки, накидки, - хозяин уединённого домика обряжается в шкуры, кожаные полоски, а то и вовсе не стесняется расхаживать по комнатам с голым торсом. Но не дело Худре судить его...

- Когда есть козы, можно заиметь и молоко, - заулыбалась Худра своим тёмным широким лицом. - А уж из молока - столько всего можно сделать!

Её сыновья, увлечённые олениной, синхронно поморщились в её сторону и так же одновременно вернулись к еде: и Тейм, и Ворлор всегда терпеть не могли и творог, и сыр, не говоря уж о простокваше, и оба мальчика искренне не понимали, что плохого в том, чтобы питаться только мясом. И даже тот скромный гарнир из грибов, корешков, из лесных даров, что приносила милая Шейра, они оставляли для других, им хватало и ягодных и пряных травяных соусов, которые младшая из сестёр искусно готовила, чтоб обмакивать куски мяса, причём и молодым хвоинкам она нашла применение в своих приправах.

- Ловить козу, - Триггви насмешливо взметнул косматыми бровями. Как будто ему предлагали жениться на мантикоре, помолиться топору, сварить пиво из мух, сражаться мёртвым младенцем или ещё какую-нибудь очевидную чепуху в этаком роде.
- Извлекать из неё молоко, - продолжил мужчина тем же тоном, Худра чуть было не засмеялась, несмотря на всё своё горе: её собеседник не знает даже слова "доить", тогда как в селе, где она жила раньше, это было повседневным занятием.

- Я могла бы заняться этим.
Так, легко и не раздумывая, Худра определила будущее на годы вперёд, и своё, и всех троих своих детей.

Но пока ещё не пойманы козы, пока не найден в скалистой округе уголок земли под грядки, ей следует заняться более срочным делом, которое подсказывает её материнская интуиция, когда-то эта интуиция помогла ей определить некроманта в таинственном лекаре, несмотря на то, что о магии она знает не так уж много, побольше, чем остальные сельчане, да будет мир праху их, и всё же её познания - крохи, лишь теоретические.
Но это же чутьё тянет её к старику, который вместо приветствия и знакомства грубо отозвался о болезни её детей, о величайшей сейчас её заботе.
Оставшись в большом неухоженном доме одна, женщина находит его в крохотной каморке, где двоим почти тесновато.

- Как же хорошо тут у вас! - восклицает она с порога, вовсе не ища расположения - слишком прямолинейна и проста для такого - но искренне восхитившись уютом, белизной скатерти и занавесок, множеством искусных плетёнок из кручёной шерсти, покрывшими стены и свисающими с потолка, в каждой разный узор, и наверняка пожилой творец вложил в них все какие-то мысли, символы, а может, и мистические знаки, вроде оберегов.

Разговорившись со старцем о том, о сём и об этом, Худра показала ему своё сокровище: застывшие хрустальные слёзы, которые дал некромант, единственная надежда спасти детей, а вдруг этот мудрый Сизамор - представился наконец-то - знает, как найти добровольцев, которые примут на себя болезнь?

- Если б даже Триггви и сёстры каким-то чудом согласились, - горько посмеивается пожилой мужчина, - это не помогло бы вам. Они особые, они свободны от всякой хвори, но цена тому - вечное проклятье. А вот я не вечен, мне жить осталось совсем немного, и одного я бы излечил.

Выбирать одного из трёх родных детей - это для матери задача немыслимая, и поэтому она с извинениями направляется прочь. Сизамор, ничуть не смутившись, говорит в её широкую спину:

- У меня тоже трое детей, хоть один из них и приёмный, с ними вы уже знакомы. Моя помощь не бескорыстна: послужите им, пусть каждый вас похвалит, и тогда я отойду в покой с миром на душе.

В голой, серой, безрадостной местности, где торчат лишь редкие пучки травы средь грязной слизистой почвы, да виднеются вдалеке горы, Глицха не может найти ничего съедобного и ощущает неприятную слабость.
Да ещё и, как назло, её лишённая рассудка мать принялась передвигаться ползком, замедлилась, изрыгает ругань вперемежку с невозможными, несуществующими словами.

Но дочь не бросит её. Ни за что.

Пошёл дождь, и она наелась червей, выползших из нор, а Худра от дождя и от червей стала ползти уже иначе, как никто не ползает, низко опуская голову в грязь, делая в грязи дорожку носом, чувствуя направление чем-то таким, чего Глицха не понимает.
По ночам безумная всегда движется быстрей, чем днём; и лишь краткий период сумерек снова даёт передышку, и если прежде она на привалах смотрела в небо, то теперь просто лежит пластом, смотрит в глубь чёрной земли, куда ничей больше взгляд не проникает. А потом, с неизбежным наступлением тьмы, передвижения её стали тревожными для дочки: насколько может Глицха разглядеть в свете луны, конечности матери словно не поспевают за головой, дёргаются и загибаются.

Как будто идёт она... носом, а всё остальное тело за головой просто волочётся.
Впереди редкие деревья. Боязно ночью входить под их сень. Что-то тёмное, громадное, многозубое и многоглазое доедает лисицу, заглотило уж наполовину, и, несмотря на весь ужас перед неведомой тварью, Глицха вспоминает секрет тихой Шейры.
Помнит она и то, как её лихая сестра Гун расставила всё по местам.

- Пять ночей вы были нашими дорогими гостями, - заявила Гун как-то раз. - Мы можем проводить вас, не жалея припасов. А если остаётесь, - с этими словами охотница задержала пристальный взгляд на лице Худры, - вам уже известно от других, чем вы можете помочь. Молоко, овощи... Чтоб мы могли заниматься только мясом.

Что-то в интонации хозяйки не позволило Худре возразить: мол, детям моим остались считанные дни, трое уже покоятся в гробах, и я не знаю, кто погибнет завтра.
Остаётся лишь отчаянно верить, что кто-нибудь доживёт до первого удоя, на урожай и рассчитывать не стоит.

Сыновья, несмотря на болезнь, помогали работать, и даже маленькая тогда ещё, шестилетняя Глицха внесла свой вклад. Ворлора схоронили уже через пару деньков, а ещё через несколько закатов Тейм куда-то пропал вместе с Шейрой, в тихом омуте черти водятся, как рассуждала мать, парень хоть и подросший уже, и хоть зараза этих девиц не берёт, но очень уж Шейра кажется немолодой для озорства такого.

Нашла их младшенькая, заблудившись как-то раз в окрестностях: откуда ни возьмись две крупные рыси скакнули в сторону Глицхи. Обмершая от страха девчонка только глазами осмеливалась шевелить: звери резвились вокруг неё, не трогали, но и не оставляли в покое.

...Она ещё тогда плохо соображала, о чём говорить нужно, а о чём молчать, вот и заявила за столом во всеуслышанье, что Шейра и Тейм не люди на самом деле, а рыси. Старик лишь головой покачал. Мать уставилась непонимающим взглядом. Гун невозмутимо заявила, что вот поэтому им зараза и не страшна. Триггви хоть и удивился немного, но признал Тейма новым членом их стаи ("То есть, конечно, семьи" - поправился он позже); а сам парнишка обнадёжил сестру и мать, признавшись, что хоть он и выглядит до сих пор больным, но смерть ему уже не страшна, а язвы эти и прочие уродства - ерунда, зарубцуются.

Так тогда и сделала судьба выбор вместо матери, и из детей, которых когда-то у неё было шестеро, сопровождает её теперь одна дочка. Одна из трёх застывших капелек всё же пригодилась.

Куда и зачем сопровождает - Глицхе неведомо. Годы они прожили у семьи оборотней, помогая друг другу по хозяйству, матушка иногда даже улыбалась, когда кто-то отправлялся в дальние дали за вином и по случаю возвращения этого гонца устраивали спонтанный праздник. Подсобные помещения сами построили - Худре не привыкать одной вести хозяйство, однажды за долгую тоскливую ночь она сколотила два гроба для своих деток, будучи при этом тяжело больна.
И вдруг молча засобиралась в путь, и тогда уже что-то чужое просвечивало через её тёмные, земляного оттенка глаза. Брат остался со своей новой семьёй, а сестре и в голову не пришло покинуть Худру, и даже тогда в голову не пришло, когда она разучилась говорить на человеческом языке, и перестала дочку узнавать, а потом и вовсе стала как зверь на четвереньках, а потом и вовсе как червь плашмя.

И даже теперь, когда ползущая женщина не обращает внимания на монстра, уже пожравшего хищника - лису - и норовит проложить свой путь прямо рядом с чудищем. Глицха пыталась оттащить её за ноги, но вообще не смогла сдвинуть, пришлось самой обогнуть тварь по кривой, а дальше неуёмный страх погнал вперёд, на бегу она опередила мать, а когда дождалась - огласила редколесье жалобным стоном.

Нечто зубастое почти сожрало её мать, побрезговав лишь головой, и вопреки всему здравому смыслу голова продолжает продвигаться по прежнему маршруту. Причём глаза её - смотрят, губы - шевелятся, будто пытаясь что-то сказать. И перемещается она огрызком вперёд, а не макушкой.
Ведомая уже каким-то безрассудством, смятением, плачущая девочка спешит вслед за ползучей головой, чтобы вскоре оказаться перед завесой клубящейся тьмы чернее ночи, мерцающей изредка крохотными зеленоватыми искрами, похожей на туман, но непроходимой: застреваешь в ней, сгущается она там, где пытаются миновать эту границу.

Лишь для того, что сидело внутри её матери и тащило безвольное тело вперёд, никакая тьма - не преграда. Об преграду - как будто она вообще твёрдая - слезает, сморщивается женское лицо, становясь безжизненным, а что-то вроде фрагмента позвоночника выпускает тонкие ножки - или, скорее, этих ножек девочка до сей поры просто не замечала в ночи - и удаляется прочь сквозь клубы мерцающей мглы.

Глицха была слишком мала, слишком больна, когда они с матерью покидали родную деревню, и всё же теперь она узнаёт эти окрестности, она вернулась домой и только что это поняла; ей известно одно местечко здесь рядом, за елями, где под высоким обрывом течёт узенькая речка, и осиротевшая девочка бежит, спотыкаясь, туда.

Спасённая недавно добровольной жертвой старика, она бросается вниз с обрыва, не задержавшись на краю: не возвращаться же и не лезть в пасть неведомой гадине, которая сожрала мать и лису.

В этот же миг с обратной, холмистой стороны к тёмному заграждению приближается фигура в тёмном плаще, странствующий алхимик пришёл забрать то, что ему принадлежит.

https://d.radikal.ru/d07/2003/44/061def639a6a.png Сказитель

https://d.radikal.ru/d07/2003/44/061def639a6a.png Сказитель

В былые времена, когда окрестные места ещё были населены только обычным зверьём, когда леса здесь были светлыми и приветливыми, а посреди всего этого не возвышалась ещё гора из потустороннего мрака...
В те времена, когда добрые люди жили в этих краях благословенными селениями, а не кучки порождений Рилдира прятались в своих логовищах, не бандиты, не оборотни и не проклятые общины полумёртвых, - ещё тогда молодой парень по имени Исидор был одним из самых добрых и самых смелых на три села.
Мало того, ещё и ума ему было не занимать: первым нашёл, как самому облегчать злую чёрную хворь, которая наслана была на село каким-то демоном. Самым первым обратился к страннику, тому самому, что помогал, да потом исчез. И в конце концов Имир избрал Исидора через своего жреца, чтобы даровать спасение. Бог выбирал самых лучших, крепких, разумных, - но, как рассудил тогда Исидор, это для того, чтобы возложить на них особую миссию, тех выбирал, кто справится, и не иссякла его вера, а лишь укрепилась.

После всего, что случилось в Сером мосту, никто из исцеленных и не подумал оставаться там, и он тоже ушёл прочь, унося с собой только верный лук. Многие дни Исидор скитался по диким местам, охотился, печалился по погибшей невесте, и каждый день он взывал к Имиру. Нескоро, но всё же оказался Имир впечатлён таким постоянством, и на шестой месяц скитаний он стал отвечать верующему, и ни дня теперь не проходило у Исидора без того, чтоб перемолвиться несколькими словами с богом.

Укреплённый в своей избранности, убеждённый в своей силе, он возвращался всё ближе к проклятым местам. Да и бог, чьи слова были туманны и многозначны, намекал как раз на это. И когда Исидор провалился в каменный колодец, ступая будто бы просто на грибную поляну, он воспринял этот случай как часть божественного замысла: колодец был глубок, и он разбился бы непременно, если бы прямо под ним не возник бы тюк соломы.

Позже, исследуя дно, он так и продолжает утверждаться в вере: дно сплошь укрыто костями тех, кто тоже падал, очевидно, но их некому было спасти, а Исидора хранит бог, теперь уже Имир с ним разговаривает по нескольку раз в день, а во сне являет свой пресветлый образ. И когда сквозь решётку, перекрывшую колодец сверху, его достигают голоса, куски еды, отёсанные палки, кости и грубые инструменты - он громко благодарит своего бога, и улыбка сияет на его лице.

Нелюди в масках из черепов, собравшиеся над ловушкой, славят иного бога, и его имя Исидору противно даже произнести. Они хотят, чтоб пленник высекал молитвы чудовищу на заготовках для их оружия, для ритуальных предметов и масок. Божий избранник понимает, в чём его задача, понимает окончательно и покрывает хвалой Имиру все поверхности, что брошены ему для обработки.

Он попал сюда, чтобы наставить этих бедных дикарей на путь истинный. Для этого он был спасён.

Готовые изделия сжигают так, чтоб пепел посыпал его голову, еды за такую работу не дают, только пепел, но Исидор не падает духом. В голодном забвении следующих дней Имир ему рассказывает, как обмануть простодушных еретиков, как вытеснить зло из их душ постепенно, а не разом.

Поесть ему снова дают только тогда, когда он выкрикивает проклятое запретное имя. Бог научил, как обмануть невежд, вся ложь во благо, Исидор маскирует святые проповеди среди нечестивых знаков и надписей, которых требует воинственное племя. Его хитрость разгадывают, заставляют есть пепел. Он снова и снова обсуждает в сновидениях с Имиром способы привести к свету истины тех, кто его пленил.

Проходят месяцы, и длится противодействие, и племя замечает нечеловеческую выносливость раба, и принимается выяснять её границы. Сон и явь уже не столь сильно различаются для Исидора, он постоянно говорит с богом вслух, пока его не лишают языка: для вырезания надписей язык не нужен.

Проходит полгода, и вот уже его труды приняты. Дикари надевают украшенные парнем костяные маски. Невольник измождён, но он торжествует, он уверен, что сумел всех провести.

Спустя годы он не помнит, для чего режет символы, но помнит, что это - благое дело, святое. Освящено оружие всего племени, щиты... Из резных бивней каких-то крупных животных составлен наверху алтарь воинственному богу, не раз уже омыт кровью, но этого Исидор не видит из своей ямы.

В особую ночь сквозь решётку не видно звёзд.
Племя беснуется в главном своём ритуале года.
Исидор возносится. Буквально: он взлетает по трубе колодца. Решётка мешает возноситься далее его бренному телу, разрушает и сминает плоть и кости. Останков на дне колодца становится больше, но за миг до боли и за вздох до смерти, за мгновения полёта избранник успевает ощутить высшую благодать, и свет, и мир.

Для того, что вознесло его, материальные преграды несущественны. То, что было внутри его, прорывается неподалёку от алтаря.
Те из дикарей, которые успели заметить призрачное сияние скелетной многоножки, принялись бесноваться пуще прочих: они узрели в ней свой знак, послание от своего кровожадного божка, и возопили в религиозном экстазе.