Напевая старинную песенку себе под нос, которую в окрестностях графства не слыхали вот уже лет сто, не меньше, девушка вышагивала босыми ногами по острым камням вдоль ручья. Эта опора моста обвалилась совсем недавно, всего лишь годков так пять тому назад. Изготовленные обычными человеческими каменщиками блоки ещё не успели толком обтесаться искуснейшим из мастеров — водой, но рано или поздно стихия возьмёт своё, загладит острые углы, усовершенствует все формы. Уж ей ли было не знать.  Ведь смерть была ещё одной неназванной стихией.
В руках засушенный зверобой, что по поверьям был упавшим пером птицы, сражённой врагом и принесшей небесный огонь на землю. Дань мужу Госпожи, испещренному шрамами и битвами барону-айрэс, что обошёлся с ней как с равной себе. Цветки обрамлены листьями кровавника, который Госпожа наверняка прикладывала к его ранам, стремясь исцелить тело, но душу излечить она не могла. Душа барона, как и безликой служанки, сама выдыхала в её присутствии — так было со многими, кто её окружал. Светлейшее дитя, не владевшее ни каплей магии, вселяло чудо одним своим явлением в сердца других.
Неудивительно, что едва повстречавшись с ней, Анаста пропала.
В сухом букете почти незаметен ещё живой марьянник. Удивительно, как только дожил до первых холодов. Слабые корни, невысокая ценность и паразитарные свойства: высасывать жизнь из других растений — ясное дело, кого он должен был олицетворять.
Калика остановилась, окидывая отрешённым взглядом небольшую естественную запруду у подножия холма, и задумалась, чего ещё не достаёт в её скромном подношении Госпоже.

«Позвольте мне…»
«Ах, полно!» — смеётся она и, подхватив юбки почти до колен, лезет в болотце в канаве отцовского замка.
Анаста стоит, сцепив пред собою руки и не зная, то ли ей нужно скорее вытаскивать юную Госпожу из воды, пока того не увидели другие слуги, то ли наоборот помочь сорвать так приглянувшуюся господской дочери кувшинку.
Пока укрывшись за тёмными косами, девочка размышляет, Госпожа уже выскакивает из трясины, оставив порядочно её у себя на лодыжках, и протягивает нежный как она сама бутон своей служанке.
«Тебе!»
Светлый лик, искрящиеся озорством глаза и бесконечная доброта. Такой запомнила её Калика.

В запруде ни одной кувшинки. Девушка опускает голову, как всегда отгораживаясь от мира за густой стеной пепельно-смоляных волос, когда её снедает тоска и безнадёжность. Но сейчас, спустя столько лет, она, пожалуй, тому даже немного рада. Эта грусть — она такая человеческая. Совсем обычная, как живые скучают по усопшим. В посмертном облике порою забываешь все прилагающиеся жизни атрибуты, особенно чем дольше не-живёшь, но даже теперь, будучи сама давно в могиле, Госпожа воскрешает в ней всё самое лучшее и ценное.
«Тебе» — эхом повторяет Вьялица в своей голове, неловко взбираясь вверх по холму, и уже видит, как кладёт букет у обкорнанного двумя другими стихиями — ветром и землёй — могильного камня под клёном. Надписи на нём почти истёрлись. Если не знать, что здесь могила, то его и не увидеть среди многих других булыжников. Но кроме Вьялицы её уж много лет никто не навещает: родители мертвы, прервался род господский, и замок мужнин пал, а сам барон — четыре года уж тому — ушёл на фронт.
Внезапно звуки дивной музыки заставили Калику замереть.
«Кто здесь? Откуда?»
Как налетевший студёный осенний ветер пригнул к самой земле редкую пожухлую траву, взметнул в воздух алые листья, так чьё-то нежданное присутствие навело полнейшую смуту в мыслях девушки. А затем столь же мягко уложило всё на свои места — мелодия была прекрасна.
Словно зачарованная, Вьялица поднималась всё выше. Не привыкшие к человеческой ходьбе ноги спотыкались и оскальзывались, но дева в лёгком, белоснежном, не по погоде тонком платьице упрямо шла вперёд. Кленовый лист застрял в волнистых, чуть спутавшихся волосах. И с оцарапанных ступней не шло ни капли крови.
От её присутствия привычно замолкли, сжались и задрожали на ветках поздние пташки. Но музыка не смолкала. Наконец, стал видел и её источник: мужчина, чей возраст и сословие оставляли служанку теряться в догадках, но чьё мастерство игры на флейте не оставляло ни малейших сомнений.
Сама того не замечая, Калика потянулась ближе, пока не обнаруженная — ведь он сидел к ней спиной, но тут мелодия затихла, и девушка испуганно отступила за грубый и корявый ствол, укрывшись от незнакомца в тени густых ветвей.
Рилдир немилосердный, что творит она? Зачем пришла, ведь надобно бежать!
Но поздно, он пошевелился.

Дрожащие белые пальцы судорожно стиснули букет. Чего же в нём не хватает? Девушка быстро развернулась к стволу спиной и выдохнула, что больше свойственно живым, но ей то было надобно для успокоения.
Гость покинутых земель разговаривал с ней. Сперва мелодией, затем беззвучно. Она услышала его всем своим существом. Её ушам давно уж звуки недоступны, глазам — картинки, носу — аромат. Но призраки способны видеть, слышать, даже чуять благодаря той магии, что пронизывает их насквозь и вынуждает жить. Почти. А потому слышат они не только сказанное вслух. Но слов она не различала. Всё её волшебство ушло на поддержанье формы. То дань возлюбленной и потребность принести ей скромный дар. В бесплотных дланях далеко ли травы унесёшь?
Однако вдох, другой, и вот она услышала вопрос. Опавшим лепестком взгляд опустился на цветы. Чего-то не хватает.
— Она… прекрасна.
Невнятный тихий голос, как она сама. Такой контраст с уютным баритоном. Кто он? Зачем пришёл? И почему заговорил с ней, если понял, кто она? В нём чувствуется сила. Маг? И древняя… Дракон? Не виден отпечаток тьмы и смерти. И ранящего света тоже нет.
«Так кто ты?»
Спиной к спине, их разделяет старый клён. Калика помнит, как совсем малышкой она под ним играла, и клён сей молод был. И Госпожа. Как добрый конюх прикрепил к ветвям качели. Как подлетали они к небу, веселясь.
Её любовь мечтала о полётах. Но вместо этого закопана в земле.
Украдкой беглый взгляд на незнакомца. Он видит многое, но отчего не знает этой грустной сказки? И стоит ли Калике рассказать? Она вздыхает.
— Моё. И не моё.
Рассыпанные пеплом по плечам живые пряди ей чудятся такими мягкими, невольно манят прикоснуться, и Вьялица вновь отвернулась, стараясь убедить себя не думать о проказах. Ей нужно видеть суть. Ей нужно распознать, кто перед нею: добыча, враг иль просто собеседник? Бежать от этой силы смысла нет. Но господин сей, кажется, настроен дружелюбно.
По воздуху поплыла струйка дыма, и девушка изящно опустилась наземь, цепляя платьем стылую кору. Алиссум? Бархатцы? Виола? Ноготки? Перебрав в памяти все ей известные осенние цветы, Калика наклонила голову, поникнув. Здесь, без садовника, их не достать, а девочку растить их не учили. Да и не станет нонче призрак заниматься тем, что будет жизнь давать другим, сам будучи её лишённый.
Ладонь огладила пучок сухой травы, что пробивалась через камни. Ручей журчал, дыханье гостя умиротворяло. Он ждёт ответа, верно? Зачем да почему. Или не ждёт? Она прислушалась. Он наслаждался жизнью.
— Сыграйте мне ещё. Я поищу цветы. Их принесла я милой на могилу.
И устыдившись высказанных слов, Калика сжала у груди букет.

Когда гость вновь заговорил, Калика иступлённо спрятала лицо в цветах, но миг спустя прислушалась и голову чуть-чуть приподняла. Дым увивался в небо, к сизым облакам. По горизонту тусклый свет струился, но где-то там, за замком, за холмами ещё невидимая подкрадывалась к ним гроза.
Любила Вьялица природные явления. И чем сильней стихия — тем отрадней. Будь то гроза, потоп, землетрясенье иль метель. Последняя особым чувством ласкала умершую душу, но срок всему был свой отмерен. И первый снегопад не скоро в эти земли к ней придёт, сперва должна уйти на сон природа. Иль умереть — кому как по душе.
А потому простится с Госпожой, и вновь — скорей — на север! Там холод, тьма, метель — её оплот.
— Давно, — шуршит затихшее за деревом созданье. — Хотя — как знать. Быть может, что в сравненьи с вашим сроком мой — ничто.
«А сколько? — мысленно она себя спросила. — Лет сто… сто три. Да, вроде так. Конечно, так».
Как часто жизнь теряет счёт прожитым дням? Живые — она знает — их не ценят. Но память мёртвых складна как часы. Она всё помнит из прошедшего столетья. Вот только нужно ли ей это? Кто бы знал.
Крик глухаря отвлёк от праздной думы. Покою призрака так мало кто отваживается помешать, но птица оказалась смелой. Или глупой?
«А глуп или наивен ты?»
Отнюдь. Ей так хотелось прикоснуться, отведать, как он поведёт себя и сможет ли бесплотной дать отпор? Смерть многого лишила призраков, прибрав их под своё крыло, не только тела, смысла, чувств… но слабостей ведь тоже. И «духа» одолеть немногим по плечу. Хоть будь ты десять тысяч лет от роду.
Перебирают пальцы красный лист, упавший на дрожащие колени. Нет, не по нраву будет это Госпоже. И не за тем сюда пришла. Он ей напомнил.
— Я не жалею, — шепчет. — Моей природе незнакомо это чувство. А Вы жалели?
Отчётливо ей слышен каждый звук. Как он касается мундштука, спокойный выдох, долгий вдох. Биение живого сердца. Подёрнутая ветром пелена сухой травы подле обутых ног.
— И как это — когда душа поёт?
Гость говорил с ней ласково и нежно. Быть может, то привычно для него, но не привыкла Вьялица к такому обращенью. Какой отчаянный безумец окрестит нежить дочерью своей?
Вот он, сидит за ней.
Последних двух вопросов хотелось избежать. Сбежать, как будто он её не видел. Кленовый лист, приложенный к букету, красиво оттеняет зверобой.
— Знакомы были с детства, — она поправила марьянник и волосы, закрывшие лицо. — Дочь правившего некогда владыки сих земель. Её служанкой личной я была. Сестрой. Подругой. И — первым опытом, так получилось. Ведь берегут наследниц трона как цветы. Она была таким цветком недостижимым. Для всех и каждого, лишь ведала слуга, какая Госпожа, когда никто не видит. Я знала её всю. Не ведала я только одного — всей глубины господских чувств, но о своих так думаю — любила.
Как и положено, ей прочили в мужья достойного деяньями барона. Он жил в том замке, ныне позабытом, заброшенном, что терном весь зарос.
Умолкла Вьялица, не зная, дальше что сказать. Про день венчания и про паденье в реку?
— Известно Вам, что побуждает нас из мёртвых восставать? Какая смерть? Я подскажу: в том не было замешано злых сил. Лишь моя воля. Выбор мой. Моё решенье. И жгучий сгусток боли где-то там под грудью.
Не нужно много слов, чтоб описать тех чувств, которых призраку не вспомнить. Но так должно понятней быть живым.
Единственным живым цветком в букете был марьянник. Единственной причиной…
«Ты ведь должен знать».

— Я не скучаю.
Скучать по пирогу? Ну что за глупость. Живая память так недолговечна, что сама природа. Вот гладит ветер у босых служанки стоп пожухлую траву. Пройдёт пять месяцев, зима и снега занавеска, и вот уж вновь травинки будут зеленеть. И люди забывают тех, кто умер. Рождаются и умирают вновь. Лишь смерть способна изменить привычный взгляд на вещи. Она не забывает, помнит.
И не даёт скорбеть.
— Скучают и жалеют люди. По прожитым годам, по тем, кто жив и мёртв. По безвозвратно времени ушедшему. Оно струится между ваших пальцев как по утру в лощине стелется туман. И оседает на душе росой, слезами. Вам не о чем жалеть, коль Вы забыли. Но каждый, в ком теплится жизнь, способен сожалеть.
Не нравится ей этот разговор. Вновь в полный рост встаёт она, через плечо смотря на гостя. Он много задаёт вопросов, чуждых ей. И совершенно странных призрачной природе. Смешно — ведь так легко её узнал, но вот узнать, что на душе, уже не может.
Затих с её безмолвным жестом вечный лес. Сбежал глухарь, замолкли птицы, что сидели от неё в ветвях поодаль. Зверь прекратил свою дневную смуту. И даже замерли деревья, предчуя скорую грозу.
— Не тяжело одной мне, нет. Смерть, холод, одиночество — моя стихия. Я наслаждаюсь ими тому подобно, как живые могут опьянится миром, вином, свободой или чем ещё.
За шагом шаг, она выходит из-за клёна. Струится по камням потухший взор. Она на всё ему ответит, коль он хочет знать. Но вот не пожалеет ли потом об этом?
— Не боль тому была причиной. Свет Госпожи — единственное, что меня держало. Но отдала его другому, что ж теперь? Быть может, он барону был нужнее. Она сказала: «Разойдутся впредь пути», хоть и могла меня с собой оставить. И разошлись. Путь жизненный увёл её в могилу, а мой пролёг по ранее неведомым местам. О чём мне сожалеть? Была б живой, сказала: «Рада».
Остановилась девушка пред любопытным господином. К чему ему всё это знать? Хотелось бы его понять. Но как? Он прав, ей надобно вернуть букет на место.
— Вы думаете, я её люблю? Ошибка. Я её любила. И ей теперь несу признательность свою за то, что мне она дала, освободив. Ни чувств, ни слабостей и никакой нужды Вы в призраке, как не ищите, не найдёте.
Она глядит в простой красивый лик. Как обрамляет резкие черты мягчайший волос. И как узнать её пытается взгляд тёмно-золотистых глаз, подобных осени в своём великолепье. Он смотрит. По-прежнему не ясен Вьялице сей господин и что таит он за душою. Так не пора ли приоткрыть завесу?
Но сперва…
Она кладёт незавершённый второпях букет у камня Госпожи — тот в четырёх шагах стоит от гостя. Но однолетник сжала в пальцах, чуть помедлив. Изящно поднялась. Вновь заглянула в коричневое золото глубоких глаз почти без страха. Нахмурилась слегка.
А за спиной раздался первый и чуть слышный рокот грома.
— Любовь нас слабит и мешает жить. Я из любви к ней прыгнула в ту реку. А разве ж можно так существовать, всем существом своим влюбившись в человека, но вдруг узнав, что вместе быть никак? Мой принцип был — ни в чём ей не мешать. И следуя ему, я отступила. Но Вы неправы, я не ошибку совершила. Лишь выход я единственно-возможный предпочла. Так было лучше ей. И мне. Поверьте.
Марьянник опустился подле ног, скользнув на землю из бесплотных пальцев. В подкрадывающейся к говорившим тьме терялись очертания и взгляды. И Вьялица прозрачной становилась на глазах, просвечивая сизые размывы неба.
— Она с теченьем времени забыла. А я уж не люблю. Всё хорошо, не так ли?