И был Мир до богов, дикий и необузданный, мир духов, где реки текли в небеса, дождь проливался лавой раскалённой, а земля разлеталась туманом под каждым шагом. Мир этот расцветал, погибал и тут же возрождался, был он прекрасен и был он жив в каждом дыхании своём.
И стала тишина. Не слышно было ни вздоха, ни шёпота. Духи стали кругом живущих в мире подзвёздном и глаза их сияли янтарём, изумрудом и золотом. Опустился шаман на землю, вдохнул воздух Гульрама, воздух джунглей - тяжёлый и пряный. Села Хозяйка против него - лицо женщины, тело звериное, волосы вьются волной чернее ночи до самой земли.
Играй, Волк. Танцуй, Дочь Моря. А духи возьмут своё.
Ветер, поднятый девой, касался листвы дыханием моря, волновал сердца духов, пел Амитоле. В тишине звенящей ударил шаман в бубен, и раздался звук биением сердца живого, отозвался в каждом, кто слышал его.
Удар за ударом играл Амитола, и запела ему Хозяйка, о мире древнее богов, старше самого времени. Кожа шамана от голоса её становилась шерстью, обернулось лицо человека головой черного волка, а он играл, будто билось сердце в руках его, и с каждым ударом плоть его прорастала омелой и повиликой, корни вплетались в жилы, пили волчью кровь. Голос Хозяйки Зовом звучал в душе, Зовом, что ярче Луны.
Происходящее могло напугать взгляд незнающий. Но дочь бога знала духов. Видела друидов из собственного народа. И потому слушала, когда ей говорили. И под чарующий звук бубна, биений сердец, песню ветра, листвы и моря дева танцевала, и платье её кружилось, поднимался короткий подол, волнами скользили руки, играл лунный свет в синеве волос и, казалось, руку протяни - утонешь в её мороке, или корни отнимут кровь, в точности, как пили шамана.
И духи услышали их.
За стены Гульрама пошли они, скрываясь в тенях, прячась в ветре, проходя под землёй, прорастая зеленью, смотря из пламени. Не было от духов защиты ни у величайших эмиров, ни у дервишей - не по достатку выбирали они.
Шанти сжалась на узкой постели и в страхе закрыла глаза. Её муж недалече как выбежал на улицу, он боялся гнева моря и ветра, что новой бедой решил терзать Гульрам, будто мало им бед. Шанти же не бежала - боялась.
Ей послышался шорох - неужто лихой человек? Шанти затаилась, но теплая рука коснулась её щеки.
- Не бойся, - шепот манящий, тихий.
Шанти открыла глаза и увидела лицо прекрасное, темное и глаза-угли. Зачарованная, она не могла ни вскрикнуть, ни оттолкнуть его.
- Не бойся, - шептал ей пришедший, и она не боялась, и жар колдовской охватил её, - Не бойся...
И Шанти обняла его.
Всё быстрее играл шаман, отчего Зов Хозяйки был слышен лишь нутром, но не слухом. Поросшая плоть его истекала кровью, звучала болью, а джунгли кругом пожирали кости Дворца, не оставляя ничего, лишь травы, мох и вековые деревья с лианами. Воздух цвёл орхидеей и жасмином.
Амар сжимал в кулаке символ Имира и молился горячо и страстно, но не слышал его Бог Света или не хотел слышать. По дому Амара ходила старуха - чешуйчатая змеица из леса, напевая под нос и заглядывая в лица спящим домочадцам. Из рук старухи выползали белёсые черви, проникали в уши и ноздри людей, отчего те стонали, но не просыпались.
Чары покидали шамана, Сила его пожирала гной и скорбь земли. Освобождённые проклятые души покидали оковы свои, уходили в новый круг жизни, проходили сквозь шамана и будто бы улыбались ему. А духи брали с гульрамцев кровь, брали силы и брали детей. С каждого взяли то, что желали - кто-то жизнью расплатился, кто-то прядью волос, а кто-то ломтем хлеба и щепотью перца в раки, но платы земле было не избежать никому.
- Дитя, возлюбленное моё дитя, сердечко моё - счастливо лепетала бийим, смотря тем счастливым взглядом, что лишь любящая мать может подарить своему ребёнку. Младенец на её руках проверещал что-то скрипучим звериным воплем, из его пухлого тельца вырывались тонкие лапы, покрытые жёсткой щетиной. Плоть младенца отпадала кусками и он пожирал её, после чего вновь прикладывался к груди своей новой матери, впиваясь в неё тонкими игольчатыми зубами, и пил её кровь и молоко.
И под песню воды и ветра многие уснули в эту ночь навеки. Многие отдали жизнь за равновесие. Другим же ночь принесла исцеление, забрав с порчей земли и болезни. Жизнь лучше прочего знает, как восстановить равновесие. Давно не брала она своё в недрах великой жемчужины, но ныне плата была взята, и джунгли пожали былое величие людей. Из воды же вышел на волшбу келпи, свет в глазах голубых серебром живым мерцал, и бил он копытами в такт, и море волновалось и билось волнами, и брызгами питало землю, и только когда расцвели джунгли на месте дворца да упоенных кровью садов, склонил он голову и опустился, приглашая на себя дочь морскую. Последнюю плату должно было принести духам морским, дарующим исцеление.
И дева вскочила на спину духу и под песню шамана прыжком юркнул в воду келпи, унося с собой деву, и сомкнулась толща над ней, и оборвались все звуки разом, тишиной прозвенев в ответ недавней песне. Не осталось ни следа от Проклятого Дворца, будто джунгли были здесь со времён богов. Скрылись духи в листве, ветре и водах - сытые, как не были они сыты давно. Опустились без сил руки шамана и закрылись его звериные глаза. Он сидел, обвитый омелой, без звука, без движения и дыхание шамана было холодным как ветер Пади.
И в глубине вод того дикого мира жил Змей, и ведом Ему был холод, и ведом Ему был мрак. Сны Его сливались со снами иных, и шепот Его вёл их бесчисленными путями без конца. Те, кому ведома смерть, дали имя Ему.
с Алнаэ
Шрифт:
#main-reply, .punbb .post-content { font-size: ${value}px; }