Расскажи мне историю о времени былом.
Расскажи мне о тех, чьи песни поём мы в море.
Расскажи мне о Звере и Человеке.
Расскажи мне, кто мы, расскажи о проклятье в наших жилах.
Расскажи мне — и я поведу наше племя вперёд, и Зверь с Человеком сохранят нас.
Tid å ta til det gale sør.

***

  Как удачно выбран был день Кроволуния для тёмного ритуала, кровавого, как тени полуночной луны. Как удачно вождь наконец согласился отдать свою порченную дочь, чтобы умилостивить богов. Как удачно... Как удачно...
  Волчий пик уже был осенён кострами, сложенными кругом. Идолы древних из центра круга взирали на людишек с деревянной презрительностью, как могут взирать только вечные; свет костров боролся со светом кровавой луны, но проигрывал - его свет был сильнее. Перед страшным ритуалом, казалось, даже природа притихла — зловещая тишина разливалась по припорошённым снегом камням.
   Процессия воинов, мужчин и женщин, возглавляемая тремя жрецами в мешковатых коричневых мантиях, угрюмо брела на плоскую, словно стёсанную исполинским топором, вершину пика. Ни шёпота, ни вздоха не издавали люди; лишь иногда из сжатых зубов выдохом проносилась краткая молитва богу копья, облачком пара овевая лицо усталой фемины. Воины были угнетены тем, что грядёт; жрецы же, сокрывшие головы капюшонами, лишь тихо бормотали заклинания, чётким шагом попирая, казалось, не только мшистый камень, но и природу человеческую.
  Вздыхая и ворча, процессия наконец поднялась к месту ритуала. Воины медленно и осторожно разбрелись за цепь костров, и лишь двое вышли из общей толпы. Двое воинов вели юную девушку в одной только серой грязной рубахе; её светлые волосы, сплетённые в отдельные косы по обычаю племени, скрывали поникшее лицо. Всё тело девушки не хотело принимать её обречённость, но сопротивляться она не могла — кажется, она была слишком слаба для этого.
  Воины подвели девушку к одному из идолов — толстому, крючкоклювому, со змеиным хвостом, волчьим телом и вороньей головой, вздернутой в небо, — привязали её крепко за руки верёвками. Воины думали было вернуться к товарищам, но один из жрецов, самый старший, зашипел и указал когтистым пальцем на покрытой холщовиной тело.
   — Аамендук должен получить чистую жертву. Снимите это с неё.
   С горестным вздохом и яростным взглядом — уж хотя бы умереть девка должна не в стыде! — девушка-воин снова приблизилась к привязанной и ножом освободил девичью плоть от ткани. Иная от такого кощунства сгорела бы со стыда и не выходила бы из дома долгие недели, ибо никто не должен видеть тело девицы, но привязанная к идолу уже была слишком сломленной, чтобы реагировать.
   Какая разница, что с твоим телом, если его, умасленное и надушенное травами, скоро сожрёт древняя тварь?
   Среди воинов поднялся ропот, но горящие взгляды жрецов, в чьих зрачках неестественно светилась алым луна, заставили их умолкнуть. Всего у трёх жрецов было больше силы, чем у всех воинов их племени.
   
   Старший жрец поднял голову к луне, сбросив капюшон; седые волосы окрасились огнём.
   — Мы должны начать — Аамендук благоволит нам.

   Воины негромко загудели, ритмично стуча копьями о щиты. Старший жрец обнажил ритуальный кинжал и подошёл к привязанному телу, ожидая, пока младшие жрецы заведут Песнь. Младшие же жрецы скинули с себя одежды, обнажив изрисованные татуировками тела; были они молодыми мужчиной и женщиной с бритыми головами с клеймом Аамендука.
   Жрецы низкими голосами завели песню на инфернальном языке, кинжалами вырезая друг на друге древние руны и окропляя кровью себя, жертву и землю. Три слова — Kar En Tuk — впивались в самое нутро, будто выворачивая слышащих наизнанку; воины морщились и иногда даже плевались, но вторили жрецам так ритмично, как можно вторить только проклятой Песне.
   Стук оружия о щиты заставлял землю вибрировать. Кровь жрецов из мелких ран, казалось, сама ползла по камням, рисуя круги, руны и страшные знаки, что не должны быть ведомы живущим.
   
   Kar en tuk, kosten vetar.

   Из уголков ртов воинов начала течь кровь, кровь же сочилась из-под их кольчуг и доспехов; боль в мышцах и органах нарастала, глаза начинали гореть от неотрывного взгляда в танец пламени и окровавленных жрецов.

   Kar en tuk, ju te asuts.
   
   Старший жрец с размаху мазнул лезвием кинжала по девичьей груди; вместе с вскриком брызнула кровь на лицо старца. Жрец осклабился и отвернулся от жертвы, раскинув руки.

   — Приди к нам, Аамендук!
   Вторящий крику вопль воинов заставил, казалось, даже небо сотрясаться.
   — Жертва ждёт, Аамендук!
   Младшие жрецы остановились и, вздев кинжалы к небу, присоединились к хору воинов.
   — Даруй власть, Аамендук!
   Некоторые из воинов упали на колени, настолько сильна была их боль от инфернального наречия, но никто не прекратил повторять за жрецом.
   — Мы твои, Аамендук...
   
   Жрец остановился. Воздух, дыхание, даже время остановили, казалось, своё течение.
   Из ран разрисованных тел младших жрецов брызнула кровь так сильно, что, казалось, их кожа лопнула. Жрецы опали с пронзительным криком и скорчились, мёртвые; воины же испуганно затихли.
   Старший жрец зарычал: Песнь не должна прерываться. Если песнь прервётся, то все жертвы, вся подготовка была зря.
   
   ...но Песнь не прервалась.
     
   С ужасом жрец обнаружил, что воины, стоящие за кольцом костров, уже мертвы, хоть и продолжали сочиться кровью. Неведомая сила заставляла их неестественно выгибаться и говорить одни и те же три инфернальных слова.
   
   Kar En Tuk.
   Проклятье на Род Твой, Жатву Прими. Проклятье на Род Твой, Отдайся Ты Тьме.

   Жрец с ужасом осознал значение песни, что нашёл он когда-то в древних книгах. Это был не простой ритуал жертвоприношения древнему богу — это был ритуал жертвоприношения целого рода древнему, как мир, демону.
   Кажется, где-то раздался демонический хохот, и жрец понял — он отдал на заклание древнему демону. Книги лгали. Книги лгали всё это время. Никого не спасти. Он убил всех.
   
   Кроме одной. Дочь вождя ещё можно было спасти.
   Жрец кинулся к несостоявшейся жертве и под мертвый хор воинов начал судорожно разрезать верёвки, шепча ей в лицо слова прощения.
   — Прости меня, прости меня, прости меня, я ошибся... Исправь мою ошибку, я...

   Как только тело девушки упало на землю, кровь из мертвых тел образовало зеркало в деревню племени, и зрелище, что показывало зеркало, было ужасным. Сотни голосов взрывали голову, и девушка, вторя им, пронзительно завизжала, не в силах воспринять увиденное и услышанное. Ладные и крепкие дома племени рушились, словно соломенные, и горели инфернальным алым пламенем; десятки демонов, уродливых, словно сама Преисподняя, разрывали людей на части, живьем поджигали их, пожирали их тела заживо.
   — Что ты натворил... Что ты натворил!
   Но не к кому было обращать девушке свой плач — жрец тоже был мертв и тоже вторил Песне.
   Мерзость инфернального заставляла девушку едва ли не блевать, и, чтобы заглушить мертвые голоса, она зажала уши ладонями и начала шептать свою молитву. Молитву богу молота и мести, молитву богу копья и защиты, молитвы всем богам, которым раньше поклонялось племя...
   Боги не отвечали. Ответил только Аамендук омерзительным хохотом из ожившего идола, щелкающий от удовольствия вороньим клювом:
   
   — Боги не помогут тебе, девочка. Никто не поможет тебе! Но... — деревянная воронья голова щёлкнула и уставилась тупым глазом на голую окровавленную девку, — но ты меня забавляешь. Ты можешь мне отомстить, а это... — голова уставилась куда-то за костры, — этот человек поможет тебе.

   Верить демону — себе дороже, и девушка просто не слушала его, повторяя молитвы вновь и вновь, пытаясь сорванным шёпотом заглушить голоса мертвецов.

   — А ещё, пожалуй, ты не обойдёшься без одного подарочка, — воронья голова загоготала, словно радуясь особо удачной шутке. Под гогот идола, шёпот мёртвых и крики убиваемых кровь, почти засохшая, поползла к белому телу шепчущей девушке. Холодная, липкая, она ползла даже не по коже — по самой душе человеческой, оставляя страшные раны и горящие пламенем руны. Девушка не смогла это терпеть и зашлась визгом, изгибаясь, пытаясь стряхнуть кровавое проклятие с тела...
   Тщетно.
   Кровь лишь сильнее заползала под кожу, превращаясь в личинок магии и заставляя расчёсывать кожу ногтями до мяса.
   Ворон хохотал, и ужасное многоголосие заставляло лишь визжать.

   — Мне пора, — проговорил ворон, внезапно замолкнув и начав щуриться на предвестников рассвета.
   — Мы ещё увидимся, Чёрная Волчица Хель.

   Дьявольский вопль пронзил небеса, и всё стихло через мгновение. Зеркало на камнях исчезло, потухли костры, будто задуваемые сильными взмахами крыльев, и трупы опали на землю, источая вонь начинающей сворачиваться крови. Кажется, демоны в деревне тоже исчезли, и утренний ветер доносил слабые стоны, плач оставшихся в живых и запах палёного мяса.

Кровавая луна уходила, уступая место первой утренней звезде. Наступал новый день — иной день нового существования.
Чёрная волчица ХельKar En Tukhttps://cdna.artstation.com/p/assets/images/images/011/455/050/large/emilis-emka-project-badwater-doherty.jpg?1529661787

Отредактировано Стефан Аарановски (25-10-2020 09:38:10)