Внутренности «Переломанного забрала» сегодня как нельзя лучше отражали название этого злачного места: посетители поделились на две почти равных толпы.

Одна толпа окружала учёного-чужака, который брал интервью у местного седовласого старожила.
Вторая толпа не желала иметь ничего общего с этим заумным старичьём, а потому роилась вокруг чьих-то сисек и чьих-то драк, ну как обычно.

Бальтазар усердно записывал всё подряд, что говорил ему полоумный старик. Потом отредактирует, потом урежет в двадцать раз. Потом пройдётся по замечаниям на полях: ведь все эти ротозеи ему вовсе не мешают, как можно было бы подумать. Отнюдь: писатель следил за их реакцией, которая помогала отделить полный бред от настоящих наводок на тайны, виданные собеседником. И когда воспоминания одного находили отклик в воспоминаниях других — он помечал эти фрагменты как особо важные.

Одному ему известными знаками. Потому что — в этом Бальтазар не сомневался — некоторые из дышащих в затылок зевак умеют читать, хоть по ним это и незаметно.

«Горизонты незримого» — одна из немногих книг, что он издал под собственным именем, не таясь. Это было исследованием существ, прямо или косвенно связанных со смертью: например, подземных жителей, пирующих на кладбищах, или эфирных бабочек, на самом деле вовсе не являющихся насекомыми, но имеющих прямое отношение к неупокоенным душам.

Вскоре после выхода книги на автора посыпались письма. Бальтазар привык вести обширную корреспонденцию, а вот к этому оказался не готов: со всех концов Альмарена ему рассказывали о феноменах, которые он обошёл в своём исследовании стороной. Этих материалов хватило бы ещё на десяток томов «Горизонтов» с лихвой, однако истина дороже славы, и писатель устоял перед соблазном. Он дал себе обещание писать лишь о том, что увидит сам, лишь о проверенном.

Что не увидит, то почувствует, хотя б душой, хотя бы носом. Но с каждым из написавших он попытается встретиться лично. Письма были отсортированы им субъективно по уровню достоверности, и этот сельский колдун оказался одним из первых в списке.

Причём писал ведун не сам, писала его ученица: много лет этот старик хранил страшные тайны и наконец готов открыться. «Наверное, чувствуя близкую смерть», — додумал писатель уже сам. И сколь бы презренна ни была материя, а всё-таки обещанные откровения совсем рядом: в Леммине он тогда снимал жильё, и расстояние тоже повлияло на выбор.

Подъезжая к посёлку на попутной карете, Бальтазар воображал себе беседу втроём: он сам, старый мудрец и ученица старого мудреца. Однако, писателя вовлекли, как почётного гостя, под локти за стол, да в толпу, да в руки кружку пива — опомниться не успел, как уже навеселе…

— В лихой позапрошлый год пропали на болотах пятеро, — говорит сидящий напротив бородач, который пьёт только воду, и глаза его похожи только на воду.

Зеваки рядом переглядываются, припоминают имена пропавших — явно не пустой рассказ.

— Вернулись все разом и ни один ничего не помнил, а потом стали их родные тайно собираться, прямо у меня в сенях…

— Ясное дело, где ж ещё, — Бальтазар с пониманием и скорбью морщит лоб, догадываясь, чем продолжится история.

-… Когда убедились, что все они вернулись мёртвыми, так и сожгли, — равнодушно вещает дед, а вот кто-то из молодых не выдерживает и тараторит ему наперерез:

— Вы не подумайте чего! Был научный подход и согласованные действия, и всё указывало на то, что это мертвецы прикинулись живыми! Зеркала ко ртам подносили, выводили на свет, в зрачки заглядывали, и даже… — юноша замолкает, едва пришлый некромант касается его плеча рукой.

— Я слушать вас пришёл сюда. Не судить, не осуждать, а слушать.

Он против того, чтоб кто-то мешал седобородому ведуну излагать то, что излагает. Бальтазар просто чует своим невыразимым чувством: эти юные ещё вдоволь натреплются языками в своих жизнях, а старый слишком долго молчал, чтоб позволять другим перебить его сейчас. Хочет того некромант или не хочет, а фантомы близкой смерти всегда стараются попасться ему на глаза, обнимая обречённых сзади пепельными облаками. Как и этого полусумасшедшего сейчас вот.

Иные его россказни не находят никакого отклика, похожие на простой бред, но эту болотную историю писатель проверит, выяснит, что тут рядом неживёт такое, что заставляет мёртвых возвращаться в семьи и прикидываться живыми.

— Про звоны колокольные тебе тоже нужно узнать, — у старика выступает пот на лбу, стоило лишь начать говорить об этом, а окружившая его стайка молодёжи замирает и молчит. — Из-под земли в каждую чёрную луну такие вот, бум-доннн… — оказавшись не в силах сымитировать мелодию, дед словно делает над собой усилие, весь морщится, выдавая последний секрет:

— И вместе с этим песня богохульная, я вот запомнил, «хнуг-хнуг-у-уудра»…

На глазах у всех бессмысленный напев разрывает вдруг повествователя на мелкие куски, как взрывом изнутри, кому-то пробило щёку костью, большинство отделалось лохмотьями жира и мышц на лицах — в том числе и Бальтазар, единственный из многих понимающий, что его собеседник нарушил какой-то обет и лишь потому лопнул. В стакане с пивом оседает красно-белая пена. Другие не понимают, что пришлый маг и его тёмные чары тут вообще ни при чём, и даже из второй толпы на Бальтазара надвигаются с недобрыми взглядами и с битыми бутылками в руках. Вот-вот объединятся.
Да ещё и в двери трактира кто-то вошёл в этот самый момент, но не разглядеть…