Милена

Возвращаясь в Ариман, город, в котором провела почти всю свою человеческую жизнь, Милена не знала, чего ожидать от него и от себя. Но она напрасно тревожилась. Столица, когда-то так манившая её, не изменилась, но вот сама ведунья… Её до сих пор узнавали старые, очень старые знакомые, но сама Милена с трудом вспоминала их имена и события, что объединяли их когда-то. Она более не принадлежала этому месту, по-прежнему прекрасному, но слишком шумному и надменному, чтобы вместить простую истину её бытия.
Будучи девушкой, Лена стремилась в город, потому что видела в нём возможности для удовлетворения своих растущих потребностей. А теперь к собственному удивлению обнаружила совершенно противоположное. То ли потребности её настолько изменились, то ли появился опыт и возможность сравнивать, но город Милене совершенно разонравился.
Она пекла хлеб, шила одежду и делала милые женскому сердцу безделушки гораздо лучше, чем те, что можно было найти на местном рынке или даже в именитых мастерских подороже. А толпы народа, каменные мешки подворотен и переулков, грохот повозок по мостовой и вечная проблема раздобыть свежих продуктов откровенно удручали ведунью.
К тому же, она всё-таки осталась бездомной. Нет, дом Милены не пострадал при беспорядках и оставался на прежнем месте. Но к моменту её возвращения у него уже были другие хозяева. К слову, тоже когда-то хорошо знакомые ей. По крайней мере, матушку молодухи, которая вместе с мужем заняла её прежнее жилище, Милена знала прекрасно.
Но знакомство это теперь ничего не значило. За одинокую женщину заступиться некому. Скорее всего, вернувшуюся хозяйку попросту не пустили бы на порог, не обладай она в здешних краях определённой репутацией. Но с чародейством связываться побоялись и, после недолгих переговоров сошлись на том, что новые жильцы и выкупят дом по сходной цене.
Правда, сразу сумели собрать только две трети от требуемой суммы, пообещав прислать остальное в Цейх до первого снега. Но и две трети от стоимости столичного дома это не так уж мало. Этих денег вполне должно было хватить для покупки или постройки более чем приличного жилья в провинции и Лена не стала никого торопить, оставив самовольных заселенцев в своих должниках.
А ночевать ей пришлось в таверне. Чему, наверное, удивился и, будем надеяться, что порадовался, Охотник. Которого, впрочем, Милена увидела только поздним вечером, ведь у проводника было куда больше хлопот, чем у неё. Но, в конце концов, и они были завершены.
На рассвете следующего дня ведунья проснулась счастливой. Её переполняло ощущение грядущих перемен и перемены эти однозначно были к лучшему. Конечно, кому что лучше, а кому хуже, определить порой бывает весьма непросто. Но для жрицы Рилдира это понятие имело вполне конкретное значение.
Что бы там ни твердили поборники света, младший из братьев-богов желал своему творению добра и процветания ничуть не меньше, чем старший. Даже оставленные жителям Альмарена заветы у них были очень похожи и, чтобы понять разницу, нужно было непременно зрить в корень.
Если клирик Имира твердит своей пастве: "Почитайте старших". То жрец Рилдира сказал бы: "Почитай старших, ибо они опытнее, мудрее и, почти наверняка сильнее тебя. Почтение тебе окупится, а непочтение может дорого обойтись". Действие одно и то же — мотивы разные. Рилдир, определённо, был богом более практичным. И он, равно как брат, не терпел лжи и лицемерия. Но их не порицали, как некие дурные деяния. Хочешь и можешь, так обманывай. Только помни, что ложь другому есть оскорбление, а ложь себе — просто наиглупейший поступок.
Перемены же к лучшему означали не столько то, что Милене станет лучше, сколько то, что она станет лучше сама. Не лучше, чем другие, а лучше, чем вчера. И за это она была благодарна Охотнику и Рилдиру, двум самым важным мужчинам в своей жизни.
При всём при этом у неё даже мыслей не возникало о любви. Громкие слова по нраву юнцам и поэтам. И в последнее лет пятьсот эти горячие головы их изрядно опошлили. Но ничего такого в Милене не нашлось. Только благодарность, уважение, интерес и, свойственное всякой разумной твари, желание позаботиться о том, что она теперь считала своим. Ну и, может быть, ещё кое-какие желания, о коих ни говорить, ни думать не было нужды, ведь они сами то и дело мелькали между строк, во взглядах, интонациях и жестах.
Предстоящая же поездка на север по ощущениям кардинально отличалась от пути из Греса до Аримана. Отныне охотник и ведунья ни за кого, кроме друг друга, не несли ответственности, и сами решали, каким путём и как быстро поедут, сколько времени проведут в дороге, где станут останавливаться, а что обойдут стороной. Их ограничивали только холода, у подножия Скалистых гор начинающиеся гораздо раньше, но до их наступления было ещё не менее четырех месяцев.
И это было прекрасно, потому что путешествие по спокойным и обжитым землям Ариманского баронства просто увеселительная прогулка по сравнению с диким и опасным плоскогорьем. Впрочем, наличие сносных дорог, приличных постоялых дворов и отсутствие дикой магии и опасного зверья с лихвой окупалось избытком людей, эльфов и прочих двуногих, самонадеянно почитающих себя разумными.
Именно из-за них, чтобы избежать ненужных задержек в пути, Милена на этот раз выбрала не сшитое самостоятельно, а прикупленное по случаю в ариманской лавке платье. Дело в том, что в вещи, которые она мастерила сама, вкладывалась частичка души и все имеющиеся знания. Так что по любой из них безошибочно можно было определить род её занятий, социальное положение и уровень мастерства. А это неизбежно привело бы к появлению большого количества хворых, увечных и проклятых, срочно нуждающихся в помощи. Так что ведунья сочла за лучшее скрыть, кто она есть, чем раз за разом отказать страждущим.
Нынешний день с самого начала выдался хмурым и ветреным. По небу неслись низкие, рваные тучи. Иногда между ними проглядывало солнце, а потом ветер вновь закрывал прореху чернотой поувесистее и начинал накрапывать дождь, который через несколько минут уносило дальше. Только крупные капли оставляли редкие, тёмные следы на присыпанных дорожной пылью плащах и перчатках.
Отдохнувшая лошадка Милены игриво вышагивала рядом с вороным, кажется, совершенно не смущаясь тем, что была на две ладони его ниже и заметно уже в кости, но и не зазнаваясь из-за того, что несла на своей спине такое страшное чудище. А вот ведунья немного завидовала ей. Приручённые человеком животные обладали поразительной способностью, принимать в свою стаю практически кого-угодно, достаточно было лишь однажды счесть его другом. Сама же Милена слишком долго жила и слишком многое видела, чтобы поверить в то, что что-то хорошее может быть навсегда. Само собой, как и плохое. Но в хорошее верить хотелось бы больше.
Но, с другой стороны, осознание того, что ничто не вечно, придавало особую ценность каждому мгновению, проведённому вместе. Ни одно из них никогда более не повторится. И даже память не сможет сохранить неизменными это зовущее в даль хмурое небо, рябую от грибного дождя дорогу и тепло в обычно суровых слово две осенние льдинки глазах. Всё минует, навсегда исчезнув в потоке времени. И от скоротечности этого мига, от его великолепия щемило в груди. У женщины, которая находилась в полной уверенности, что ничуть не была влюблена

Анастасия

Я стояла на коленях в храме среди тысяч свечей. Я приходила сюда уже третий день подряд, мне нужно было о многом помолиться, о многом вопросить себя и Господа. Мой путь сюда как телесный, так и духовный был полон преград, приключений и опасностей, я теперь имела волшебного коня за пазухой, золотые монеты и склянку с зельем в кошеле, тяжесть на душе и зверя внутри. Список моих грехов удлинился так, что ему не хватало места в моем сердце и он проливался повсюду, был виден мне везде, каждый день стоял перед моими глазами, стоило мне снять мои волшебные четки.
Эта чернота, это бремя, что довлело надо мной, они меня изменили. Я не могла от них отмахнуться более, как от роя черной мошкары, стаи черных птиц, и каждый день жизни в борьбе с собой заставили меня изогнуться и измениться, словно я - сосна на краю ветреного обрыва. Я стала тем злом, против которого заповедовала бороться и простого выхода из моего положения не было видно. Ох, как я хотела сдаться когда-то! Хотела измениться, применять свою темную сторону и предаться всем тем желаниям, что я топила в себе, как котят, всю свою жизнь. Я поняла, что зло, ненависть, гордыня, алчность, они стояли надо мной все время, пока я живу, дело было не только в моем обращении в оборотня, я была полна грехов и ранее, и татуировку свою я носила справедливо. Как же сладко, как томительно прекрасно было бы сказать себе "хватит"! Прекратить притворяться доброй монашкой, рвать и убивать людей в адском экстазе, выместить всю злобу за несправедливость мира на них и провести остаток своих черных дней в бесконечной охоте за трепыхающимся мясом. Боже, я не заслужила такого искуса, кем бы я ни была и что бы ни сделала, не зас-лу-жи-ла!
Но я остановилась тогда. Выдирая из себя части души и тела, скуля и воя, как зверь, коим и стала, я посмотрела на себя и сказала: "Я теперь сама буду решать кто я есть". Если Бог, наконец, отвернулся от меня и бросил свое чадо, я сама возьмусь за себя и стану себе хозяйкой. Мне было больше нечего терять, я уже упала глубже некуда, и я могла творить что угодно моей душе. Я взглянула на себя и сказала: "Это я приму, а это отброшу". Я не верила, что справлюсь, потому что жила теперь от полной луны до полной луны, а в те ночи обращалась в свирепого монстра, но я справилась. Тогда я еще не понимала, а теперь вижу, что это Бог вложил часть своей силы в мои потуги. Я начала свое восхождение к тому образу себя, который видела в сердце, больше не отказывая себе в грехе, но и установив планку, ниже которой не дозволяла себе опуститься. Это было сложно.
Прошло много дней беспрерывной внутренней борьбы, многое случилось. Каждый день меня терзают мучения и вопросы, но я начала понимать, что Господь все еще со мной. Я больше не решала за Него, чего Он хочет, но решала за себя, а Господь просто был рядом и видел все, иногда шептал, подталкивая. Меня это устраивало. Едва прибыв в Ариман в своей бесконечной гонке от самой себя, я сняла часть мансарды в доме с видом на реку и стала каждый день проводить в храме на коленях. Я мало молилась, а больше просто стояла и впитывала в себя свои же мысли и мудрость Господа, что витала вокруг. Я была все так же бедно и оборванно одета с дороги в чужое платье, волосы мои были в репье и колтунах, я вызывала чужие взгляды, но внешность меня тревожила мало. Я планировала привести себя в порядок, но душевный порядок был для меня важнее, это был зов, едва ли не сильнее оборотневого. И, кажется, я начала кое-что понимать.
Я видела свое будущее. Не напрямую, а просто ко мне приходило понимание, что мне нужно делать дальше. Это был сложный путь, но для меня теперь любой путь был бы сложный. Лучше всего это видение приходило ко мне, когда я снимала четки и мои глаза вновь застила пелена слепоты, еще одно мое бремя. Вот и сейчас я плодотворно провела день в храме в размышлениях и молитвах, встала, чувствуя, как приятно болят мои колени, как сильно тянет в животе от голода и, прочитав еще одну молитву, я раскланялась со свечными бабушками. На улице стояла прекрасная погода, ветер и капли охлаждали мою вечно уставшую и измученную голову, я даже в душе была рада, что не видно Имирова солнышка сейчас, мне хотелось немного покоя. Выйдя из храма, я задумалась, стоит ли мне провести еще один день в голодании тела, когда взгляд мой упал на проезжающую странно знакомую женщину на лошади. Что-то нехорошее было с нею связано или хорошее, я не помнила, а только я неподобающе уставилась на благородную госпожу, благородную, потому что всем известно, что только благородные госпожи, маги и воительницы в седле по городу ходят.

Охотник

Над хладными водами Сирены нависли свинцовые тучи. Солнце скрыло свой лучезарный лик за пышным слоем воздушной ваты, такой громоздкой и тяжёлой на вид, что та того гляди рухнет с неба и накроет суету столицы серым покрывалом. Небесной канцелярии не было дела до простых смертных, поднимающих свой взор к небу во власти непогоды – набухшие от влаги облака всё также безмятежно витали над городом, выстукивая на черепичных крышах ритм свежего дождя в разгаре лета.
Ненастные осадки имеют свойство навевать чувства тоски, легкой грусти, невесомой как шёлковая накидка на тонких плечах восточной красавицы, вынужденной прятать дарованную природой красу от мужского взора. Однако, если бы небеса раскололись, заливая под собою землю стенами ливня или града, приезжие из-за другой стороны Плоскогорий Золотого Ветра ни за что бы не поддались навеянному унынию, ведь теперь им предстоял иной путь, куда более милый сердцу – путь домой. Извозчики, охранники и купцы получили у местных кабинетных заседал необходимые расписки об выполненной работе и со спокойной душой ожидали судно, которое спускалось с верфи.
Это большое даже по столичным меркам столпотворение народа собралось в доках Ариманского порта, у самого причала, там, где дождевая вода впитывалась в древесину под ногами, по которой ступала тысяча пар сапог со всех концов Альмарена, омывала брусчатку каменного моста-старожила, соединяющего два соседних берега. Вокруг кипела работа – приходили и уходили суда, грузился товар, менялась на постах доблестная стража, давшая присягу верности столичным стенам, башням, домам, улицам и кварталам, целиком и полностью принадлежавшим де Шоте. Истинна гласит, что принадлежало это богатство и роскошь известной за пределами баронства семье не всегда - были и иные правители. Вот только эта истина утекла в потоке времени, смыта дюжиной дождей и напоила собой плодородную почву. Только присущему докам духу не суждено выветриться, похоже, уже никогда – томный запах влажного дерева, аромат заморских масел и пряностей, запах рыбы, кожи, свежих (и не очень) овощей и фруктов стоял здесь круглосуточно: в любую погоду, в любой день недели и время года. Наверное, эта портовая палитра ароматов въелась в вечное и неискоренимое – суету, преследующую стремящихся к жизни за городскими стенами людей как духи фамильных предков за плечами Охотника. По крайней мере, он в это искренне верил.
Вот оно, знамение долгожданного момента – к причалу пришвартовалась купеческая посудина, горящая от множества развивающихся флагов всех цветов и размеров. Купцы из Гресса начали прощаться со своим единственным провожающим, который к слову, и земляком им даже не был. Но в пути он стал чем-то больше, чем просто провожатым – люди прониклись его немногословной, но душевной компанией. Жизнь сплела коллег по непростой работе товарищескими узами, крепкими, как толстые канаты, завязанные в морские узлы, не дающие кораблям уплыть по течению реки. Проводнику пожимали руку, обнимали, хлопали по плечам, шутили и желали счастливо оставаться, уходя по одному на выставленный из судна трап. Всё это было даже весело, до тех пор, пока руку охотника не пожал картограф. Бехайм очень долго не отпускал его длань, слегка потрясывая и наставляя мудрыми советами. Опосля, не без толики грусти в добродушной улыбке, он передал Охотнику самое дорогое, что у него было – карту, которую он составлял не для какой-нибудь купеческой гильдии или морской компании, а для самого себя. Не описать словами, сколько скрытых от простого взора путей было отмечено на этом бесценном листе пергамента – развернув его во всю ширь, Охотник наконец-таки осознал, что Мартин Бехайм – картограф с большой буквы. Единственным местом, в котором не успел побывать старый морской волк, это Арисфей. Наконец, они попрощались, но не на всегда – два бывалых путешественника знали насколько тесен мир и неизвестно, при каких обстоятельствах судьба сведёт их вместе ещё раз.
Матросы ударили в колокол и корабль отчалил, покачиваясь по волнам на прозрачной водной глади. Течение уносило судно прочь, а Охотник смотрел ему в след и махал шляпой в руках напоследок. Охотник остался наедине с плеском воды, портовой сутолокой и криком белых чаек над головой. Проводив корабль взглядом, он надел шляпу и отправился туда, куда звало сердце – к госпоже Кушнер, которая в это время разбиралась с самовольно заселёнными хозяевами её дома.
После часовой прогулки по улицам, площадям и тихим приусадебным садикам, Ван добрался до дома Милены. Найти его оказалось просто – не зря говорят, что язык может довести куда угодно: и до бога, и до демона, и до белого каления. К тому моменту истинная хозяйка уже решила судьбу своего имения. Ставшая полноправным владельцем семья встретила гостя как подобает – пригласила в дом и предложила отобедать чего-либо горячего, высушить вымокшую под дождём одежду и просто отдохнуть. Как же иначе, если гость уверял, что прибыл от самой госпожи Кушнер? Отказываться было неудобно, но дела ожидать не собирались, посему извинившись за бестактность охотник предпочёл уйти, узнав перед этим где именно травница решила остановиться до тех пор, пока не отбудет в Цейх. Каково было удивление Охотника, когда он узнал, что Лена предпочла ютиться в самой обыкновенной таверне, несмотря на свой высокий статус.
Её дом был большим и роскошным, с чистым каменным фасадом и аккуратно подстриженным садом. Хозяева берегли принадлежащий женщине дом как свой собственный. В тот момент, когда Охотник покидал пороги сего чудного строения, рабочие чинили крышу и чистили почерневший от копоти очага дымоход – шуршала черепица, ветер раздувал чёрное облако сажи, а мелкий дождик так и не прекращал орошать головы городских жителей. Его мелкие капли стучали по листьям деревьев в саду, по причудливой во взгляде ценителей пёстрой восточной моды шляпе Охотника, разбивались в дребезги об брусчатку, собираясь в небольшие лужицы-зеркала, отражающих городские пейзажи. Бурый силуэт следопыта в кожаном плаще и треуголке с пышным плюмажем перьев всех форм, цветов и размеров отразился в этих зеркалах, осколках дождя и неба, растворившись в суете и молочном тумане, застилающем людные кварталы.
Встреча в корчме даровала охотнику такой душевный подъём, что несмотря на все волнения и переживания за отправившихся в путь морем людей просто-напросто развеялись. Всё каким-то необычайно спокойным и мирным становилось вокруг, стоило Охотнику увидеть своё отражение в глазах Милены, таких же чистых и прозрачных, как воды озера Арпар. Этим вечером Ван просто не мог не улыбаться, радовался каждой минуте, проведённой с человеком, значившим всё, чем он сейчас жил. А минуты летели со скоростью выпущенной стрелы – вот уже смеркалось и пришло время ложится спать. Ко сну следовало готовиться раньше – завтра был очень важный день. Завтра начинался путь в сказочный город алхимиков, расположившийся у подножий скалистых гор.
Когда солнце подобно огненному льву Леопольду дэ Шоте, выбравшемуся из горящего замка с сундуком в руках и львиной шкурой показалось раскалённым докрасна диском из-за серости витающих в небе туч, охотник уже был на ногах и занимался приготовлениями к отъезду. Милена же вставала, как правило, чуть позже, посему мужчина не имел тенденции будить её без особой надобности. Её сегодня и не было – Ван был уверен, что может справится с подготовкой к пути лично. Собрать инструменты, раздобыть сумки и вещи, необходимые в походе принадлежности. Как и было оговорено прошлым вечером, за продукты питания ловчий браться не стал – Лена взяла эту задачу на себя. Когда же госпожа Кушнер пробудилась и присоединилась к беготне Охотника за всякой всячиной, вскрылась следующая проблема – груза много, а вот лошадок уже мало. Так дело не пойдёт, точнее, в данном случае, никуда дальше городских стен не уедет. Не получивший ни гроша за свою работу Ван взялся за голову – не уж то придётся откладывать отъезд до тех пор, покуда он не заработает на новеньких лошадей, которые к слову, были удовольствием не из дешёвых. Но Милене повезло гораздо больше с золотом, чем проводнику, посему и проблем раздобыть пару добротных коней у неё труда не составило. Как и принято повсеместно, они присели на ещё не развешанные седельные сумки и мешки, переглянулись друг с другом взглядом, полным нетерпения наконец отправиться в путь, а после со спокойной душой выдвинулись вперёд. Мысленно они уже попрощались с Ариманом, приветствуя новую жизнь, зияющую на горизонте путеводной звездой.
Мимо медленно проплывали виды ещё пробуждающихся дворов, открывающих свои двери торговых лавок. Занимали свои места базарные менялы, купцы-толстосумы тягали товары для покупателей, ещё находящихся в крепких объятиях сна. Однако продолжалось это опустение недолго – столица приучила своих жителей просыпаться довольно рано, пусть и не настолько, насколько мог себе позволить бывалый охотник, отпрянувший ото сна чуть-ли не с первыми лучами солнца, показавшимися из-за усеянным тучами горизонтом. Уже в дороге снова пошёл дождь: всё такой же мелкий и редкий. Теперь он вовсе не раздражал, стремясь отправить пару студёных капель с высоты небес прямиком за шиворот, заставляя невольно вздрагивать счастливчика, а наоборот – стал явлением обыденным и даже слегка бодрил. В купе с постепенно растворяющейся вечерней прохладой аромат орошенной дождевой водой брусчатки и земли витал в воздухе, а под стучащими копытами груженных коней стелилась едва заметная полоска тумана, тонкая, как молочная пенка.
Охотник особо не глазел по сторонам и следил за дорогой – народу ведь прибавлялось с каждым часом всё больше и больше, а вместе с ними и всяческих препятствий на пути груженной вереницы. Милена ехала в седле, а охотник вёл её Капель и своего вороного коня рядом – привычка. На своих двоих ему было сподручнее пересекать городской ландшафт. В пути до Аримана Охотнику страшно не хватало табака, посему он почти не выпускал из рта резную дымящуюся трубку. Неспешно ехал и спокойно курил – тише едешь, дальше будешь. В атмосфере столицы с её суетой и толпой людей охотник чувствовал себя не совсем комфортно, но стоило ему акцентировать внимание на поставленной цели, как источники всяческих стрессов сами разбегались на дальние полки как боящиеся света жуки и пауки.
- Смотри-ка, кто здесь... – удивлённо вымолвила Милена, и охотник невольно закрутил головой по сторонам – Помнишь, я рассказывала про девочку, лишившую Фрола глаза? Так вот, это она.
Качнув пышным плюмажем на шляпе, Охотник наконец заприметил, о ком толковала его дражайшая спутница. У храма Имира – крупного монументального здания, напоминающего ратушу – по ступенькам аккуратно спускалась юная девушка. Взъерошенная доходяга, казалось, едва могла переставлять свои худенькие ножки. Она? Лишить глаза? Да эта бедняжка и крыло мухе, казалось, оторвать не смогла бы. Но охотник знал, что внешность обманчива. Однако, сие осознание не прогнало из взора охотника взгляда сострадания. Какое ещё чувство помимо жалости найдется во взгляде, когда видишь перед собою ребенка в поношенном рванье? Пусть лето ещё начиналось, но на улице стояла воистину осенняя прохлада. Охотник смотрел на неё и чувствовал, как начинает щемить сердце – синяки под её глазками намекали на то, что девушка если и спала, то очень мало, а худоба говорила, что если и ела, то не досыта. Губы её, по молодости должные быть розовыми и нежными, предстали во взоре следопыта потрескавшимися, синими от холода. Нет. Охотник более не мог стоять в стороне и наблюдать, как Лена задаёт чаду вопросы, кажущимися ему риторическими. Слад ума охотника и его острый взор мог раздобыть факты гораздо более быстрым способом.
Скоренько привязав лошадей к воротам храма – благо сноровка позволяла сделать это быстрее, чем за минуту – он направился к незнакомке медленно и осторожно, якобы боясь спугнуть её как мокнувшего под дождём нахохлившегося воробья. Девушка и правда слегка отступила на ступеньку выше, когда заприметила силуэт приближающегося к ней мужчины в странной одежде. Этот молчаливый господин лишь посмотрел на неё строго, поравнялся с ней на одной ступени и скинул с себя плащ, надевая его на исхудавшие юные плечи. Казалось, она могла утонуть в нём. Головной убор с перьями тоже покинул макушку охотника и был водружён на взъерошенные кудри, дабы дождь не промочил их ещё больше.
- Так ведь и заболеть недолго! – сказал он, повернувшись к Лене – На улице хлад – хозяин собаки во двор не выпустит, а она… - Охотник ворчал. Что поделать – натура у него такая. Даже забота подавалась с некоторой толикой его неотъемлемой черты характера, присущей скорее старикам, чем седовласым полуэльфам в полном расцвете сил.
- Отъезд подождёт. – уверенно решил охотник, всё так же обращаясь к травнице – Её надо накормить. Не будет спокоен путь, покуда я буду помнить голодного ребёнка, оставленного за своими плечами. Предки мне этого не простят.

Милена

Удивительно, но Настя, кажется, совсем не изменилась. С другой стороны, а что такого могло с нею статься? Рога и хвост от оборотнического проклятия не вырастают. По крайней мере, не в человеческом обличии. На эльфийском от него внезапно не заговоришь. И даже зрение к ней не вернулось, что, впрочем, очень жаль. Лена помнила, что девушка чуть не утопила в реке браслет, который помогал ей видеть. Настенька искала его на берегу и сейчас тот снова был на ней. Стало быть, нашёлся потом всё-таки. И значит, он до сих пор был ей нужен.
Интересно, какой из неё выйдет волк. Внутренний зверь достаётся от того, от кого перешло проклятие. От Фрола, значит. Потому можно было сказать наверняка, что это волчица. Но никто не может знать точно, как она будет выглядеть. Далеко не все волки серые даже в природе, а уж с магическими и вовсе не угадаешь.
Милене отчего-то представились пустынные, которые бывают всех оттенков песка. Хотя она и сама не знала, что в Анастасии могло навеять мысли о жаре и дюнах, особенно в этот прохладный день. Должно быть, её пылкий нрав. Или что-то ещё глубже, но с ассоциациями ведунья промахивалась редко. Вероятно, их причиной стал дар Настеньки. Та самая стихийная магия, которой девушка теперь, видимо, лишилась. По крайней мере, лишилась контроля над ней.
Что поделать, звери боятся огня. Не подчинится эта стихия оборотню. Вот только, немало пожив на белом свете, Милена точно знала, что если дар есть, то никуда от него не денешься. Она сама, ещё будучи человеком, пыталась постичь Тьму. И, к слову, вполне успешно. Но потом Лена оказалась в другом месте и времени и вся её магия разом перестала действовать. Позже ведунья вернула себе контроль над основной её частью и изучила много нового, но к чистой Тьме так и не вернулась.
Зато Милена нашла себя в жречестве и через него выпустила в мир свой дар, да так, как и представить не могла, просиживая ночи напролёт над пыльными фолиантами. И огонь Настеньки тоже никуда не делся. Он был здесь, с ней и, можно не сомневаться, что рано или поздно он найдёт выход. Такова уж магия. Всегда такой была и останется такой до скончания времён.
Но пока девушка только и делала, что отказывалась от хорошего отношения. "Не знают они её. Конечно. Да кто ж тебя тогда знает, милая, как не тот, кто тебя изнутри видел?" – а Милене ведь довелось заглянуть. Но Настенька, конечно, не о том толковала. Она нынче оборотень, рилдирова тварь, а такие ничего хорошего не заслуживают… Милена взглянула на оставшегося без плаща охотника и тонко улыбнулась. Кому как, а ей грех было жаловаться на отсутствие хорошего в своей жизни.
Кстати, уж не оттого ли Настенька и нечёсана, что даже такая забота на её взгляд слишком велика будет? Ох, уж эти нынешние жрецы, сами для себя решающие, чего хотят боги, и ждущих на молитвы ответа в буквальном смысле. Вот у богов дел-то больше нет, кроме как с каждым поговорить и каждому объяснить. А ведь всё так просто – проще некуда. Посмотри на творение и поймёшь творца. Ну, в меру своей сообразительности, конечно, но что-то да уразумеешь непременно.
Первым, что дошло до самой Милены, стало открытие более чем очевидной истины: если бы боги желали слепого поклонения и обожания, то не одарили бы свои творения таким могучим и таким разным разумом. Бегали бы все, как гоблины, в набедренных повязках и лапы бы шаманам лизали в порыве религиозного экстаза. Но боги, видимо, всё-таки надеялись быть понятыми, надеялись, что дарованный ими ум будет использоваться по назначению. Ну, хоть иногда.
Из воспоминаний Лену выдернул мелодичный звук упавшей на камни монетки. Впрочем, тут же выяснилось, что зазвенела вовсе не денежка, попавшая мимо кружки нищего. В святилище и из него двигался непрерывный поток людей, но все они расступились, пропуская имирова служителя. Хель зарычала и Милене пришлось приложить немалое усилие, чтобы не дать эмоциям проявится на лице. Но она всё же приметила ту круглую, жёлтую вещицу, которую обронил жрец.
Высокий, статный мужчина, если присмотреться, чем-то немного походил на Охотника. С седыми висками и толикой эльфийской крови, которую выдавали осанка и правильные черты, разве что куда более грубые, чем у охотника. Не полукровка, нет. Может быть, квартерон или ещё более дальний родственник остроухого народа. А вот важности точно на всех эльфов Арисфея хватило бы.
Но Милена не присматривалась, потому сходства с охотником не заметила. Люди ведь всех, в ком видна примесь эльфийской крови, зовут полуэльфами, и не важно, сколько её там на самом деле. Поэтому иногда кажется, что эльфы всю свою бессмертную жизнь только и занимаются тем, что строгают детишек с кем ни попадя. Сами же эльфы полукровками считают только действительно полукровок, а не всю их родню до седьмого колена, к слову, обычно весьма многочисленную, и порой могут перечислить поимённо их всех за последние двести лет, настолько это нечастое явление.
Ведунья в вопросе родства придерживалась эльфийской точки зрения, потому прошедший мимо жрец был для неё просто человеком. А если человек что-то теряет, тем более такой человек, значит так тому и быть, ведь со жрецами ничего просто так не случается. Ну, обронил и обронил. Тем более, что вещицу сразу же подобрала какая-то старушка. Белые одежды исчезли среди толчеи столичных улиц, а Милена взяла из рук Настеньки шляпу охотника и, успокаивая, обняла девушку.
- Не волнуйся. Плюмаж у Охотника, конечно, знатный и жаль его марать. Но эта треуголка и не в таких переделках бывала, с нею всё будет хорошо. И с тобою тоже. Отчего-то я совершенно уверена, что путь жрицы ведёт тебя к большой миске горячей похлёбки. Для начала. А потом в лавку с готовым платьем. Там, конечно, шьют натуральные мешки с рукавами, а не рубашки, но ткани у них добротные, а по фигуре подогнать – дело одного вечера. И это обязательно! Ведь ты говоришь с людьми о боге, которого они никогда не увидят. Зато увидят тебя и по тебе станут судить о нём. Никто в здравом уме не пойдёт за богом, который не кормит своих служителей, верно? Так что давай-ка поедим горячего. А взамен я хочу услышать историю о том, как ты добралась до Аримана и куда делась Клио.
В довесок она собиралась предложить историю своего путешествия, но тут ведунью внезапно перебили. Уже виденная Миленой старушка, оказывается, не пошла своей дорогой, а осталась наблюдать за сценой на крыльце. Она приблизилась к странной троице и вложила в ладонь Анастасии то, что только что подняла со ступеней.
- Возьми. И Господь с тобой.
Кажется, эта женщина была среди тех, с кем прощалась Настенька, выходя из храма. Милена не поручилась бы наверняка, но разглядела подарок и думать об этом забыла. На перетёртом кожаном шнурке висел золотой кругляк размером чуть больше монеты. С одной стороны его украшало солнце, с другой защитные руны, оберегающие владельца о всего тёмного. Но Анастасия и сама нынче носила в себе тьму. Будь это обычный пассивный оберег, он у неё просто бы не работал. Ведь нельзя защитит девушку от неё самой. Но вещь эта имела несколько иное назначение. Ведунья дождалась ухода сердобольной бабульки и покачала головой, возвращая Охотнику его многострадальную шляпу, но обращаясь тем временем к Настеньке.
- Своеобразные у Имира подарки… Эта вещь зачарована щитом света. Если воспользуешься ею, то сможешь защититься от проклятий и нежити, но и тебя саму он обожжёт. И заживать такие ожоги будут не один день. Может, лучше будет оставить его в храме?

Анастасия

Я так запереживалась за чужую одежду и мою неловкость, что чуть не пропустила выход преподобного епископа из церкви. Он, наверное, совершал обход вслед за солнцем или что-то такое, я не знала местных, ариманских обрядов. В Гресе, обычно, таким занимался архимандрит, он в руках держал знак Солнца и Имира, а тут в руках священника что-то вроде скипетра было, я не разглядела. Я вообще бы все пропустила, если бы меня не оттолкнули люди, высыпавшие на улицу вместе со служителем. Я развернулась и, все поняв, склонилась в поклоне и стояла так, пока мужчина не прошел мимо. Мне было неловко от всего случившегося, наверное не стоило вот так разговаривать на ступеньках, не отойдя от святого места. От моих мыслей меня вновь отвлекла эта женщина из моего прошлого, имя которой я все еще не знала. Она успокоить меня хотела и много мне всего пообещала, еду и платье, мне стоило от всего этого отказаться и уйти своей дорогой, но я уже не могла, меня словно окружило теплом этих двух людей и не я не могла уже просто так из него выскочить. Охотник, её спутник, совсем не расстроился, внешне хотя бы, на то, что я его шляпу уронила, он мне наставление дал. Я наставления не люблю, потому что их обычно те дают, кто сами ничего не понимают, но тут я просто кивнула ему, а потом, поджав губы, кивнула женщине, которая просила рассказать о моих приключениях после моего с ней расставания. Я знала, что это будет не так просто, как ей думается, но я согласилась. Это все как-то быстро происходило, только что я была одна на ступенях храма, обливаемая дождем и погруженная в грустные мысли, а теперь меня обнимали мягкие руки и смотрело две пары участливых глаз. Я от этого будто слабже становилась и соглашалась легче. Я сказала Охотнику:
- Вы правы, добрый господин, у меня никогда не выходит людей к Богу склонить, я к этому неспособная и никогда не буду...
Мою речь прервала бабушка, подошедшая ближе. Я ее знала, но не по имени, когда я в первый раз пришла в храм, она мне ни слова не сказала, что я грязная была и неопрятная, она молча смотрела, как я целый день стояла на коленях в храме, а после моей службы, она меня долго увещевала покушать к ней сходить, она жила близко. Я отказывалась всячески, так она на второй день узел с едой прямо в храм принесла, спрятала за клиросом! Это вчера, кажется было, мне пришлось съесть церковного хлеба, огурцы и сыр. Кажется, сегодня все решили ко мне сострадание проявить, неужели я и вправду так плохо выглядела? Чувствовала ведь я себя куда лучше, чем, например, месяц назад. Но бабушка не просто пришла меня проведать или еще огурцов дать, она мне медаль протянула с добрыми словами, а сама ушла обратно в храм. Благородная госпожа раскрыла мне значение этой вещи и мои глаза против самой моей воли загорелись. Я всегда любила вещи, пропитанные доброй волшебной силой, я очень-очень скучала по своему кулону, который зло обличал и тут, даже зная, что это вещь не моя, не могла себя заставить с ним разлучиться. Он еще и красивый был, со знаком солнца и изображениями. Мне сразу очень-очень захотелось его активировать, у меня прямо руки зачесались, чтобы щит в середине города поставить, почувствовать светлую силу и саму себя обжечь сильно! Я замялась и заколебалась, хватая эту медаль покрепче, потом наконец сказала.
- Мне, мне нельзя такие подарки принимать, я недостойная. Я Вас покидать не буду, я потом бабушке медаль верну, пусть лучше она другому кому ее подарит.
Я даже не поняла, что медаль была епископская, а не бабушки, я подумала, что она просто вещь ненужную из дома принесла, думая, что та меня защитит от зла. Поздно, бабушка, уже поздно! Я взгляд устремила к дверям, куда, не спеша переступая, ушла пожилая женщина, а саму медаль убрала в кошель к своим скромным пожиткам. Наконец, я с господами пошла по улицам Аримана, следуя незнакомым мне маршрутом.
Несмотря на грустную погоду, шагать было хорошо и свежо. Мне было очень неловко, что господам пришлось спешиться ради меня и я несколько обращалась к ним, чтобы они вернулись в седло, но меня не послушали и я не стала дальше надоедать своими просьбами. Я узнала, что госпожу зовут Милена Кушнер и она целитель и травница. Я спросила тогда господина Охотника, что он тоже, наверное, Кушнер, но по ответу поняла, что это не так и извинилась. После он оставил нас одних с госпожой Миленой, чтобы мы могли пообщаться. Я ей обещала, конечно, рассказать свою историю, но обещать проще, чем исполнить и я никак не могла собраться с духом, все это слишком близко было в сердце, слишком тяжело это воскрешать в памяти, к тому же для другого человека. Но я чувствовала, что надо. Мне надо было кому-то это все поведать, иначе этот черный груз никогда с меня не спадет, только будет тянуть все глубже и глубже. Я достала из кошеля обратно подаренную медальку и, вертя ее в руках, подумала с чего начать. Госпожа Милена очень мудро стала мне вопросы задавать наводящие и я потихоньку разговорилась, облекая в слова произошедшее со мной после реки Серебрянки.
- Клио — это та женщина, что осталась со мной после моей битвы? Она бросила меня, наговорила каких-то глупостей и бросила меня одну, слепую и беспомощную, она даже не послушала, что злой оборотень остался на свободе, раненный и свирепый, ей было неважно это и я ей была неважна. - я очень хотела бы ту женщину простить, но каждый раз, когда я вспоминала те события, свирепая злость на нее окутывала меня. Пока во мне было недостаточно сил, чтоб стать выше такого.
- Меня тогда выручил Господь, он подарил мне силы и волю к жизни тогда. - я остановилась как вкопанная на мгновение и посмотрела на госпожу Милену, до этого я больше вглубь себя смотрела, переживая вновь события весенних дней. Я посмотрела Милене прямо в глаза и сказала.
- Я не могу ходить вокруг да около этого и не могу скрывать это больше, если пообещала Вам сказать всякое. Вы вольны знать, что тот оборотень сильно меня покусал тогда. И теперь я сама... немножко... как бы... - я не договорила и до крови закусила губу, чтобы не разрыдаться, но у меня, конечно не получилось и я разрыдалась. Но госпожа Милена не оттолкнула меня, не убежала, не переспросила, она меня приобняла, укрыв от любопытных взглядов и отвела в сторону, она мне что-то говорила, что-то приятное, а я все плакала и плакала, не могла сдержаться и все тут. Я не знала, сколько это длилось, только когда я в себя немножко пришла и взяла себя в руки, на плече у госпожи Кушнер большое мокрое пятно осталось, которое даже на фоне пятен от дождика выделялось. Я вздохнула глубоко, вознесла короткую молитву Господу, поблагодарила коротко госпожу и извинилась перед ней за такое неподобающее поведение. Мы как-то смогли продолжить путь и мне уже легче было говорить, слова у меня стали более сухие, словно я больше не о себе говорила, а о ком-то другом.
Я стала мерзкий оборотень сама, но я тогда этого не знала, мои раны затянулись со временем, а сама я набрела в лесу на кого-то, я не знаю на кого, я слепа была, это были злодеи и они схватили меня. Я... спаслась тогда. - я не стала говорить о том, чего не хотела вспоминать. Когда ты не видишь свою жертву, кровь на зубах приобретает дополнительный, очаровательный вкус. Я старалась об этом больше никогда-никогда не думать.
Я спаслась и потом долго... бродила везде где-то и... И я в общем пришла в себя далеко в степях. Я отмылась как-то и потом нашла людей, которые предложили мне добраться обратно до Греса, они хотели взять с меня единственную плату, доступную девушке, оставшейся без всего, но потом передумали и довезли за так, даже дали платье. Я вернулась в церковь Трех Святых и обрела себе новые четки, кулон в форте мне не отдали, потому что я без лошадки осталась, но мне кажется, будь я с лошадкой, мне бы все равно его не отдали, меня там не побили камнями только потому что командир вступился. Много всего было... Потом пошла обратно, на место битвы, но я не могла найти злого оборотня или старые мои четки, а потом наступила та ночь...
Я поняла, что больше не могу рассказывать, я утомилась внутренне ужасно, это тяжело все было выплескивать, но в то же время и легко, будто чирей давишь, тебе и больно и приятно одновременно. Госпожа Милена, кажется, поняла, что я больше не в силах остальное рассказывать, она меня успокоила, она внимательно слушала, не перебивая и я ей была благодарна за этот взгляд, зрелый, сочувствующий, но не жалеющий, я не хотела просто поплакаться, мне для этого не нужен был незнакомый человек, мне не нужна была ее жалость, мне просто был нужен взгляд со стороны, это как бы исповедь была, я не столько госпоже Милене все это рассказывала, сколько отдавала сокрытое Господу. Дальше она разговор в свои руки взяла, немножко о себе и своих приключениях поведала и помогла мне придти в себя, так что я уже не такая раздраенная подошла к каменному строению, где располагались бани.
В бане меня быстро взяли в оборот, я даже ойкнуть не успела. Вообще с тех пор, как я вышла из храма, все как-то так происходило, что я не успевала постоянно реагировать, наверное, я тормозилась слишком. Не успела шапку спасти, не успела епископу поклониться, бабушке вернуть медальку тоже не успела и здесь я не поспевала совсем за девчонками. Я даже не успела посмотреть, как господин Охотник дрова рубит, я была уверенная, что это очень красивое зрелище, особенно если он верхнюю одежду мешающую снимет. Но густые ароматы во влажном воздухе меня совсем сбили со всяких мыслей и я только очнулась, когда погрузилась в тёплую воду. Очнулась, чтобы растечься, раствориться среди плавающих вокруг незнакомых мне цветков. Я прямо чувствовала, как телесные удовольствия испаряют мою волю к самопровозглашенному обету, который я несла уже больше недели. Я ощущала себя важной и желанной, это все богопротивные были мысли, но ничего не поделаешь, я была грешница и мне оставалось только молиться, чтобы девчонки, которым я позволила меня скрести и расчесывать, не умели читать по-Гресски и не смогли узнать, что написано на моей татуировке. Так и вышло, а на прямой вопрос я лишь вяло махнула рукою. Им двум хотелось играться и дурашиться, они мне спинку мяли и водой плескались друг в дружку, не поделив чего-то, а я себе казалась спящим драконом и мне ни о чем не хотелось в это мгновение думать и обо всем забыть, что со мной случилось, чтобы вместе с грязью телесною сошла и грязь душевная.
Наконец, я вышла из купели и оделась в чистую рубаху, это было такое забытое ощущение! Правда платье поверх пришлось надеть старое, оно еще и не мое было, но это ничего, я старалась не вспоминать, как его получила. Потом мне еще расчесывали волосы и ругались на меня, а я только терпела, потом еще мне лицо намазали чем-то приятным, отчего холодком веяло.
Когда я села в комнатке, где уже давно располагалась госпожа Кушнер, я неподобающе обмякла в кресле и прикрыла глаза, не в силах даже поднять руку. Единственное, что не давало мне провалиться в полусон, это напавшее на меня жуткое чувство голода. Я голод ощущала постоянно с тех пор, как превратилась в мерзкого оборотня, но тот голод я научилась сдерживать и сейчас, в свой пост, я умела не поддаваться телесным желаниям, но после баньки это сосущее чувство мне прямо сказало, что больше не потерпит отлагательств. Я хотела мяса, побольше мяса, чтоб с кровью было, огромный кусок! Суп тоже можно, огромную миску, чтоб ложка стояла, каши, леденцов можно прямо горкой наложить. И яблок, впервые за это проклятое лето, мне хотелось грызть яблоки! Мой желудок от таких мыслей издал очень непристойный звук, возвещая окружающим, что его пора наполнить и я покраснела, вспомнила, что сижу в приличном обществе людей, которые все за меня платят и ради меня только сюда пришли. Я резко села ровнее, оправила одежду, хотя вряд ли одно тонкое платье можно назвать "одеждой", без трёх юбок правоверной служительнице даже показываться на улице грешно. Я руки сложила чинно, и пора было мне вспомнить, что я все еще смиренная жрица Господа, по крайней мере, я все еще верила в это.

Анастасия

Я когда еду увидела, я, конечно, себя сдерживала, потому что негоже было сразу бросаться и есть все, но это у меня недолго выходило. Как-то так получилось, что я все больше кушала, а госпожа Милена мне то пододвигала яблочко, то еще порцию похлебки попросила мне наложить. Я, наверное, выглядела, как зверёк, когда наклонилась над столом и глазищами своими из-за тарелки сверкала, у меня не всегда получалось быть чинной, как подобает послушнице, а этому надо было учиться, я ведь большое дело мечтала делать, людям проповедовать и нелюдям. Мне надо было у госпожи Милены поучиться, как она взглядом делала и как сидела, ноги немножко сложила уголком, очень благообразно получалось. Я так тоже попробовала сесть, когда с главным блюдом закончила и чай принялась пить, еще и спину прогнула, как полагается, но недолго так сидела, забылась в душевном разговоре. От еды я пришла в блаженное состояние тела, я так хорошо не кушала с Греса, наверное. Мне больше очень не хотелось думать про свое состояние теперешнее и про пост и прочие беды, мне хотелось поговорить хорошо, как человеку с человеком, но так нельзя было. Зверь внутри меня всегда был рядом и никуда от него деться нельзя было. И в конце концов любая беседа возвращалась к нему.
Я пришла в себя и успокоилась после слез на улице, но мои приключения все возвращались из моей памяти. Госпожа Милена зря думала, что я с кем-то до Аримана добиралась, я только до Греса вернулась с караваном. А дальше... Я все еще не могла выдать из себя всю историю. Да, госпожа Милена мне очень нравилась, она мягкая такая была и добрая, видно, что целитель и с людьми говорить умеет, я очень хотела ей довериться вся, но просто не могла и все тут, это даже мне самой трудно было признать, какая была я эти месяцы. И победа над моим зверем далась мне очень непросто и не сразу. Я почти проиграла, даже без "почти". Та встреча с Альтаиром, до нее я каждый день боролась с собой и с желанием кончить себя навсегда. Меня держала только моя новая миссия, добраться до юга, где собирались войска биться с неверными, там я мечтала сложить свою голову.
Не могла я рассказать Милене и про Альтаира. Благородный вожак оборотней, он предложил мне простое счастье, которое, наверное, самое доступное для темного зверя, коим я стала. Он мне предложил войти в его стаю и склониться перед ним, он обещал мне спокойную жизнь, обещал сделать меня человеком. И видит Бог, я сказала ему "да". На все, что он только мог мне предложить я сказала ему "да". Он до сих пор мне снился иногда. Но то согласие мое было лишь в душе, а на деле... Я не знаю, я до сих пор не могла понять. Тогда, после разговора с ним я обратилась в волчицу, я хотела играть с ним и отдаться воле степного ветра. Я не помнила до конца, что произошло, но наши дороги разошлись. Между нами ничего не случилось, я, наверное, рада этому, но я не знаю, что отвратило меня от того пути. Я снова обратилась в человека много южнее того места и, прождав время, поняв, что вожака я не дождусь, я отправилась дальше на юг.
Мой путь не был прост, я заплутала в себе и в степи, я часто обращалась в волка и охотилась на степняков, я была неутомимой и кровожадной. Я уже и не помнила толком свою миссию, что привело меня в эти края. Мне было все равно. Я не нашла никаких войск, собирающихся на битву с неверными и все это обернулось большим обманом ко мне. Этот путь жертвования собой на войне был закрыт для меня и я дальше отправилась путешествовать в волчьем обличье, в направление к Лайнидору, свободная от своей миссии. Но однажды я услышала чей-то голос в шепоте ветра. Это случилось не сразу, я ощущала его днями, пока резвилась на воле, освободившись от оков служения Господу. Шепот в ветре, в колыхании трав и в гудении земли, есть припасть к ней ухом. Он отзывался в душе, как отзываются в нутре церковные колокола. Когда я в очередной раз пришла в себя на холодной земле, покрытая драпировкою из чужой крови, я впервые за много дней взглянула на небо. А что случилось со мной дальше я расскажу в другой истории. Господь вернул свою дщерь к себе и принял обратно в свое лоно. А я приняла свой новый, тяжелый путь. Это случилось три недели назад.
Это вышло не сразу и не просто. Я наложила на себя строгую епитимью, которую соблюдала до этого самого дня. Я искала храм, чтобы лучше расслышать Божий голос и принять новую себя. Я училась держать свою вторую половину в неволе. И видит Господь, это было непросто. Я чувствовала себя, как доходяги после "эльфийского порошка", я таких видела в церквях раньше. Был даже случай, это уже на Ариманских землях случилось, после горного перехода, когда я в человечьем обличье на человека набросилась, когда он меня палкой ударил на дороге. Но это я только раз сорвалась и потом ночь не спала, отмаливала сей грех.
Вот и получалось, что из всего своего долгого путешествия я госпоже Милене могла рассказать только пару историй, которые мне хотелось оставить при себе, а остальное мое путешествие и горный переход скрывалось в тумане превращений в волчицу и обратно, в сценах, которые являлись мне в черных снах, смущая меня своей яростной злобой и напоминая, кто я теперь есть. Только в Ариманских землях я обрела новую себя и сейчас училась быть собой заново.
Так что вместо продолжения своей истории, я слушала историю госпожи о ее приключениях. Это было совсем не нужно, рассказывать мне такое, но именно оттого, что это было не нужно, а просто приятно, я испытала от всего этого истинное счастье. Я снова ощутила себя не вечной мученицей, отдавшей все на заклание, а обычном человеком, я вспомнила, как это здорово, просто разговаривать о всяком, смеяться над веселым и сопереживать, когда эта противная тетка делала господам всякие козни. Я болтала ногами, ела сушки, смеялась и хмурила брови. Вот только упоминание о Фроле... Но я просто не стала ничего говорить, я еще сообщу все, что думаю про это. Но вот рассказ госпожи Кушнер подошел к концу и ее вопрос о том, что я буду делать дальше застал меня немножко врасплох. Молчание воцарилось над столом, пока я приводила свои мысли в соответствие сердцу. А потом я начала говорить, осторожно, но все расходясь:
- Я знаю, госпожа Милена, какое зло в себе несу, какую опасность, я это прекрасно все увидела и прознала. Вы не понимаете, обезглавливания я не боюсь, это дар Божий был бы мне, это просто очень, раз - и всё, все мои мучения позади окажутся. - я начала поглаживать свою новую медальку кончиками пальцев, это мне сосредоточиться помогало.
- Только не верю, что простой путь — это мой путь, понимаете? Зверь теперь рычит во мне и просится наружу постоянно, особенно когда ночь и меня терзают сомнения. Но кончить себя — это не выход, Господь мне что-то другое предназначил, я думаю. У меня должна быть миссия. И первое дело здесь - победить над собой. Моя воля должна идти не из нутра, а из сердца, не из темной моей стороны, а со светлой души, это близко все теперь так и далеко одновременно. Все сливается во мне и бурлит нескончаемым гневом, Божьим или темным - я уже с трудом различаю их. Я думаю, мне было суждено чувствовать эту ярость в себе с самого рождения, чтобы научиться управлять ею после обращения. Я вижу, что Вы злых оборотней защищаете, это Вы зря, я теперь не понаслышке знаю, какие это отвратительные, пропитанные злом создания. И я не знаю, как мне можно Вас простить за то, что Вы оборотня спасли, из-за которого... Который... - я на секунду прервалась, чтобы вдох сделать и выдох, а потом продолжила спокойней:
- Я постоянно думаю о том, какая моя новая миссия, ради чего я переношу все эти муки, какой план у Господа на меня. Я чувствую, что знаю его, но не понимаю. Я вижу, что мне надо измениться. Мне надо научиться понимать зло. Мне надо теперь понять, кто я стала и как мне обратить мое зло во благо. Я больше не могу сжигать, но есть и другие способы побеждать в этой вечной войне. Убеждать, изменять, принуждать служить добру, это все должно быть доступное. Я думала молиться в храме, пока мне не придет понимание моей стези, но в храме мне слышно Бога не сильно лучше, чем на дороге. Вы так хорошо знаете зло, госпожа Милена, Вы много видели, хорошо понимаете. Я буду благодарна Вам, если Вы возьмете меня с собой. Расскажете, что Вы знаете про оборотней. Мне все равно, где быть теперь, от себя я никак не убегу, а к прошлому мне путь заказан. Я Вам обузой не буду, у меня есть деньги теперь и даже волшебный конь, хотя он отдыхает подолгу, на нем много кататься нельзя, я Вас с ним познакомлю, он не такой хороший, как Смирная, но мне тоже нравится.
Я внезапно поняла, что надо не только госпожу Милену спрашивать.
- То есть, если Вы, господин Охотник против будете, то я все пойму, я напрашиваться не буду, я сама справлюсь с проклятием, честное слово, со мной все будет хорошо. - конечно, я очень хотела, чтобы благородный господин сказал, что он совсем не против моей компании и с радостью меня возьмет с собой в Цех, или Цьех, как его. И чтоб он еще что-нибудь мне приятное сказал, я не против была бы.
У меня родилось множество мыслей и ощущений от всего, что было сказано госпожой Миленой, но это все за раз высказать и обсудить нельзя было, мне нужно было помолиться и обдумать все тщательно. Так что пока я просто чинно притихла и только медальку поглаживала, сидя над пустой кружкой.

Милена

Однажды Милене встретился оборотень, который утверждал, что старается не пользоваться своей звериной ипостасью. Да-да, так и говорил: "пользоваться". Для неё это прозвучало так же, как если бы человек сказал, что старается не пользоваться ногами, потому что они от этого пачкаются. Ведунья так давно не была в разладе с собой, что пришлось приложить старание, чтобы хотя бы приблизительно понять всё то, что переживала Настя.
Безусловно, быть молодым оборотнем тяжело, но потом эти тяготы будут забыты точно так же, как забываются первые месяцы после рождения, когда не можем ничего, даже приподнять голову, и остаётся только кричать в надежде, что кто-нибудь обратит внимание, поймёт, что нужно делать, накормит, согреет. Интересно, тогда нам тоже казалось, что лучше бы умереть или вовсе не появляеться на свет? Наверное, нет. Ведь чтобы погибнуть, достаточно замолчать, но тем не менее мы здесь, живы, пусть даже и не всегда здоровы.
Покрытый мелкими ворсинками сизый листочек мяты прилип к стенке кружки, да так и остался там, хотя чай уже давно был выпит. И Настеька всё говорила верно, пускай ещё несколько однобоко, но всё же, всё же… Хотя ей пока в голову не могло прийти, что обращение зла во благо и победа в войне могут стать вещами несовместимыми. Что боги никого не испытывают, да и наказывают очень-очень нечасто. Такие случаи за всю историю мира можно перечесть по пальцам и хватит одной руки.
Они учат. И много спорят из-за того, как именно это следует делать. Прежде спорили, по крайней мере. Однажды этот спор вылился в войну, первую и самую масштабную из всех. Тогда она казалась выходом, решением спора, но не оказалась ни тем, ни другим. В споре одна сторона должна быть права чуть больше другой, а в войне не было ни правых, ни виноватых. Только проигравшие.
Это уже позже догадались, что можно воевать ради денег, славы, земель и рабов, а научила всех этому та самая, первая война, наглядно продемонстрировав, что это не способ доказать правоту, а лишь возможность внести большие изменения ценой больших потерь. Изменения с тех пор мало кого волновали, хоть случалось и такое, но куда чаще всё упирается в потери. Заставь противника потерять больше, чем теряешь сам, и ты вроде как выиграл по очкам и фигурам. Впрочем, это ничуть не отменяло того факта, что по-настоящему выигрывает в войне лишь то, кто в ней не участвует.
Потому Милена была уверена, что второй такой большой и страшной божественной войны больше не случится. Как и в том, что Имир не наказывал и не испытывал Настю, а лишь исполнил её желание. Он всегда так делал. Девочка хотела сражаться и ей в руки попало оружие. Да, не щит из света и не разящие молнии, но тоже очень неплохое. Именно такое, какого она, по собственному мнению, оказалась достойна. Трудно сказать, сама ли Настя заклеймила себя грешницей или ей в том помогли, но девушка явно в это верила. Какие уж тут небесные молнии? Не для грешников они предназначены. Поэтому, что сами себе определили, то и получите.
Анастасия этому, правда, была не слишком-то рада. Но это уж как обычно. Если бы все мы знали, к чему приведут наши желания, то были бы в них куда осторожнее. И юная жрица, похоже, уже начала осознавать это, потому и не искала исцеления. Спроси она Милену или любого другого лекаря, ей сказали бы, что проклятие оборотничества неизлечимо. И это правда. Ни один знахарь или жрец не сможет ей помочь. Но Имир может. Он, вообще, может всё, как известно. И, без сомнения, сделает это, если внутренний зверь вдруг станет Насте не нужен.
Вот только, судя по её разговорам, случится это ещё нескоро. Если вообще случится. А потому Милена вместе с девушкой посмотрела на Охотника. Ей такая попутчица могла причинить лишь небольшое беспокойство, но охотник – другое дело. Анастасия не Милена, если она сорвётся, то сладить с ней, разумеется, будет гораздо легче. Но, с другой стороны, даже один её укус, случайная царапина могут привести к серьёзной беде.
На мгновение Милена представила Охотника волком и прислушалась к своим ощущениям. Казалось бы, её должен был порадовать такой поворот, ведь у них станет ещё больше общего, они будут ещё лучше понимать друг друга. Но нет. Независимо от того, какие преимущества это сулило, ведунья не хотела видеть его оборотнем. Потому что охотник сам не хотел этого.
Она решила, что Охотник откажет Насте и просто подбирает подходящие слова. Оставить девушку вот так было бы жаль, но Лена как никто понимала, что такое молодой перевёртыш, и не чувствовала себя в праве настаивать.
- Жизнь – дар богов, - с лёгким сожалением произнесла она. – И отказаться от него, лучший способ оскорбить дарителя. Её нужно беречь. А вот меня прощать не обязательно. Особенно, если не знаешь как. Придёт время и всё само разрешится, даже не сомневайся.
Лена тепло улыбнулась Охотнику и пусть он не мог услышать то, о чём она думает, но теперь наверняка догадывался, что эта женщина поддержит любое его решение. Но вместо вежливых слов отказа Охотник вдруг заговорил о счастье, о дне своего рождения, о котором Милена к собственному стыду не имела ни малейшего понятия, о переменах, и о ней…
До сих пор Милена не могла однозначно дать себе ответ в том, что она в нём нашла. Потому что каждый новый день, который они проводили вместе, к списку достоинств добавлял что-нибудь новое. Вот и сейчас Охотник в очередной раз удивил её.
То, что он предлагал, дорогого стоило. Анастасия была уже достаточно взрослой и не нуждалась ни в родительской опеке, ни в няньке. Это было предложение найти чуть более дальних родственников. Старшего брата и сестру, например. И да, это был единственно возможный способ установить приемлемый уровень доверия между ними. Хотя бы попытаться это сделать. Но в то же время ведунье казалось, что волчёнка, уже распробовавшего вкус крови, так просто не образумить. Скажи ей сейчас, что непознаваемость богов придумали их служители, чтобы не уронить авторитет, если сами чего-то не понимают, и всё, сбежит.
Милена поднялась, подошла к Охотнику и благодарно прислонилась щекой к его плечу. Нужно ли это Настеньке, большой вопрос, а уж что там из нее за охотница и вовсе неизвестно. Не пришлось бы господину Охотнику всю дорогу щеголять с воробьиными пёрышками на шляпе. Впрочем, дело, конечно же, не в перьях, это лишь символ и куда важнее было то, что стояло за ним.
- Я расскажу тебе об оборотнях, – повернулась она к Насте. - Покажу зло и тьму. Но прежде тебе нужно усвоить одну простую и очевидную истину, заключающуюся в том, что совершать одни и те же действия и ждать другого результата — занятие бессмысленное. Когда мы встретились в прошлый раз, я увидела девушку, собирающуюся не послужить богу, а погибнуть во имя него. А ведь в твоём случае это вещи взаимоисключающие. Не служат Имиру покойники-то.
Кто ищет смерти, тот её обязательно найдёт. Она дама непривиредливая, хоть и со своим, специфическим чувством юмора. Потому нередко бывает так, что человек все дороги Альмарена исходил, целый и невредимый домой вернулся, а потом отмечал сие радостное событие, порезался по пьяному делу осколком миски и кончился через три дня от заражения крови. Но если ты всё-таки жить собираешься, тогда надо бы привыкать к тому, что ты не одна и одна никогда не будешь, а любой, кто скажет тебе обратное, либо лжец, либо ничегошеньки не понимает. Ты не одна, как и я, и все остальные, и наиглавнейшее дело каждого из нас выбирать тех, с кем мы будем. Потому что это меняет всё, - прозвучало двусмысленно, но иначе тут было не сказать, и ничего менять Милена не собиралась. – Ну, так что скажешь, милая? Раздобудем Охотнику новое украшение для шляпы?

Охотник

Догадки и предположения… Сопоставлять факты, взвешивать все за и против, учитывать самые мельчайшие детали, порой, очень сложно. Но это стандартный алгоритм, конечный итог которого это принятие решения. Только время покажет было ли оно верным. Всем нам хочется решить проблему на берегу, но, к сожалению, не все способны на это.
Внимательно выслушав Настю, а после увидев её реакцию – смятение, граничащее с испугом – Охотник убедился, что она одна из тех, кто пожинал плоды неверных, поспешных, необдуманных должным образом решений. Охотник смотрел в корень проблемы и рассуждал следующим образом – Оборотень, жрец Имира, скиталец. Но над всем этим стоял другой, главенствующий фактор. Анастасия была ребенком, потерянной, утратившей способность на мыслить кардинально сквозь пелену убеждений и условностей, застилающих её взор. Тяжёлый случай. Надежды на то, что жрица Имира восприняла его речь верно бесследно растаяли, как влага талого снега по весенней поре. Посему, после вялого поздравления, он вздохнул, не скрывая на лице своей досады и вернулся на своё место, уставившись в пустую чашку с прилипшими ко дну чаинками, ягодами и лепестками засушенных цветов. Подумав о чём-то своём, охотник снял последнюю перчатку с руки, доставая из кармана серебряник, отражающий блеском огонь висящих на потолке фонариков. Ловчий протянул ладонь с монетой новообращённой, демонстрируя, что последний беспрепятственно может взаимодействовать с металлом, активно реагирующим с плотью проклятых созданий.
- Что же, надеюсь, одним вопросом стало меньше. – уверенно огласил он, убирая серебряник во внутренний карман потёртого походного плаща. Выражение лица Охотника отражала печать спокойствия и собранности, что могло сигнализировать знающей жесты охотника госпоже Кушнер то, что тот готовиться к серьёзной беседе. Несмотря на утверждение Насти, ни о каких шутках в данный момент не могло идти и речи.
- Дошла из Греса до Аримана, не потеряв по дороге шкуру. Слепая, новообращённая… - пробубнил охотник, потирая подбородок и зацепившись взором за потолок – Что-то история не вяжется с твоей реакцией, Настя.
Воцарилось молчание. Пауза, и следопыт с прищуром переглядывается с Леной, якобы, оценивая, насколько правдивой она расценивает столь удивительную историю. Охотнику, как человеку прослывшему пробыть в походах добрую половину своей жизни, такая удача казалась не то что исключением из правил, а настоящим нонсенсом. Однако, жрица Имира сидела с ними за одним столом, что вносило толику сомнений со стороны Вана.
- Давай кое-что проясним… - облокотился Ван на стол, вальяжно указав дланью на своего собеседника –  Несколькими минутами ранее ты рассуждала о своей судьбе с уверенностью и с блеском в глазах, присущим юным и храбрым сердцем. Ты рассказала, какие испытания выпали на твою долю, сковывающим тело и дух невыносимым ярмом, рассказала, как справилась со всем этим… – Охотник откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, взирая на юную особу пронзительным взглядом холодных как зимнее небо глаз - …Но стоило мне дать согласие и выдвинуть условия, как вся твоя уверенность убежала в пятки под ручку с твоим сердцем. Я, конечно, не оборотень, но как смердит страх знаю не понаслышке…
Казалось, что вся былые нотки мягкости в его голосе растворились и на то были свои, особые причины. Что госпожа Кушнер, что сам Охотник, беседуя с Настей, взывали к ней определённым тоном, тем, что обычно присущ к обращению к детям – с нежностью и заботой. Теперь же, когда речь зашла о судьбе, Охотник беседовал с ней как с взрослой, самостоятельной девушкой, готовой самой решить любой вопрос, заданный ей безжалостным господином фатумом.
- …Если ты не в силах выполнить столь элементарное поручение, как добыча перьев, - продолжил он после продолжительной паузы с гораздо более серьёзным тоном – То как я могу доверить тебе лошадь? Доверить тебе замыкать вереницу, готовиться к привалу, м? Как я смогу быть спокоен, оставляя тебя наедине с Миленой? Мы привыкли путешествовать по уму, а не в слепой надежде на удачу.
Вопрос, звенящий как сталь, холодный, как металлический блеск и взгляд, режущий подобно острой кромке булата, были устремлены в сторону жрицы, предпочитающей неспешные чаепития насущным делам. Вопрос был оглашён лишь с одной целью – Охотнику нужны ответы, сейчас! Он стукнул кулаком по столу, что тот аж подпрыгнул на ножках вместе с гремящем на ней посудой.
- Я не верю не единому слову! В дороге нет места страху, нет места сомнениям, нет места слабости! Тебе придётся доказать, что ты способна пройти этот путь. – ловчий выдохнул, поправил съехавшую с макушки шляпу и оправился – Времени до утра должно быть достаточно, чтобы всё решить раз и навсегда.