—  И вправду ведь бесчеловечно, — Доули посмеялся, прежде чем вылезти из тесной повозки и впустить отчаянного путешественника. Живого лучше бы усадить посередине между Нилуфар и собой: ему может повредить холодный ветерок от двери, тогда как вампиру это дуновение только в кайф. Какие же иногда живые все-таки хрупкие.

— Не подумайте чего дурного, — Тристан оправдывается (немыслимо!) и в то же время прилепляет к потолку повозки комок зеленого, холодного, некротического света.

—  Не подумайте чего дурного: шутка такая ходит в наших краях. Грубоватая:  все таверны к югу от гор бесчеловечны, потому что в них никогда человечину не подают.

До сих пор вампиру и оборотнице не нужен был никакой свет, они  в северной зимней тьме ловили, будто светлячков, все взгляды и улыбки друг друга. Но человек так не умеет, и из уважения к попутчику немертвый некромаг привязал  свечение к плененному духу. Попутчик  не замедлил проявить себя:

—  Надо же, я эту хохму слышал в Сгирде. Эштон, к вашим услугам, — парень стаскивает с себя овчинную шапчонку. Его кудри — под стать крестьянскому головному убору: тусклые, русые, но лежат густыми и плотными колечками.

"Возится со скотом, но за собой следит" —  хищничья чуйка Тристана считывает паренька по запахам, годков не больше двадцати, живет впроголодь, тоской одолеваем, ничего особенного, скорей бы уже оставил нас наедине, слишком зауряден для такого-то общества. Карета движется в гору, глаза лошадей залепляет метелью, где-то далеко матерится извозчик, но вряд ли Эштон слышит его.
В лучах, лишенных всякого тепла, сероватое лицо некроманта выглядит особенно рельефным, скульптурным: призрачное сияние подчеркнуло темные углубления под скулами.

Из нескольких скупых фраз, которыми перебросились Эштон и Тристан,  сделалось ясно: юноша в Сгирде частый гость, хоть и живет в безымянной глуши. Эштона не смутить разгульными нравами приграничного городка. Ни блюдами из человечьего мяса в местном будничном меню, ни даже вещами гораздо более кощунственными.
Примечательно: всякий путешественник с юга на север думает, будто этот гнилой город лишь тень того, что ждет  в Темных землях, цветочки перед ягодками. И глубоко заблуждается: любому поселению Империи далеко до местного беззакония, разврата, коррупции и прочей нечистоплотности. Даже провинция Чёрное Болото, что на всю Империю прославилась своей опасностью, до Сгирда не дотягивает.
Поэтому Тристан не хочет останавливаться в Сгирде, и только из вежливости спрашивает, что Эштону понадобилось там столь срочно… 

— Это  я понадобился своей собственной смерти, — слишком чисто сказано, слишком грамотно для свинопаса, или кто он там. Впервые с момента знакомства на лице Тристана отразилось что-то, помимо спеси: асимметричный излом бровей, проблеск интереса в затянутой тьмою глазнице.

— Поэт, что ли? — любопытствует вампир словно бы невпопад, а на деле — из проницательности.

Эштон вместо прямого ответа декламирует с открытостью того, кому нечего терять:
— Мой дух с каждым утром немеет, а время лечить не умеет.

Лучше бы ты не был поэтом. Лучше бы ты не был, как и многие другие. Кстати, о небытии…

— Люблю самоубийц, у них вкус особенный, — Тристан отвечает взаимной откровенностью,  чтобы не комментировать паршивое двустишие, чтобы соскользнуть с темы.

Любой после таких слов присмотрелся бы к нему повнимательнее, что Эштон и сделал.
Любой насторожился бы, разглядев признаки неживого в своем спутнике,чего Эштон не сделал. Напротив, парень будто бы воодушевился, когда понял, что связался с нечистью.
—  Митара… —  начал он было с томным вздохом, и Доули тотчас все понял. Тесен все-таки мир: он знает Митару давно, уже не раз его пути пересекались с этим коварным отродьем демона. Отношения с Тристаном у нее оставались чисто деловыми, но первый из Творцов знал, как тифлинг любит психологические пытки. Интересно, за сколько дней Митара довела Эштона до суицидальных намерений? Ее рекорд — три дня, она сама хвасталась.

И все же Тристану совсем не жалко Эштона. Потому что у него стихи плохие. Тристан умеет жалеть только талантливых и мудрых… ладно, и красивых иногда тоже.

Отсутствие эмпатии не мешает джентльменам обсудить местные достопримечательности. Есть тут один  утес, нависающий над пригородом сверху, будто хищный черный клюв. С него-то Эштон и хотел сегодня шагнуть в небытие, за этим и напросился в попутчики. А откровения Доули слегка отклонили его в сторону от изначальных планов.

— С чего вы взяли, дорогой друг, будто я голоден? — насмешливо отвечает вампир на горячечную мольбу забрать жизнь молодого человека здесь и сейчас.
— Я недавно навестил ваше родное село со всеми вытекающими.

И все-таки соблазнительна перспектива не сворачивать в сторону Сгирда, поэтому Тристан милостиво обещает Эштону выпить его как-нибудь попозже. А пока пусть сопровождает их с госпожой фон Айнцберн, так уж и быть. Главное, чтоб стихов своих больше не читал.

Первый из Монолитов Стражей вырисовался впереди, обозначенный контуром такого же призрачного сияния, какое некромант подвесил к потолку. Вызвал благостные, умиротворяющие чувства возвращения домой и гордости за свое творение. Коль уж зашла речь о поэзии — не грех процитировать к месту и настоящую, один из поэтов, которым Доули покровительствует, вдохновился монолитами, которые он сотворил…
...где черная тьма упирается в белые льды — дрема окутала Темные земли, лишь приграничные стражи не дремлют: краеугольные призраки многоугольной звезды.

Это отнюдь не метафора. Монолиты, эти грандиозные достижения черной магии, расположены строго по вершинам колдовской фигуры, вычерченной Творцами, этот синтез алхимии с некромантией делает их сильнее, немногие вне ордена знают об этом.

Около первого из Монолитов Стражей как-то слишком многолюдно для январской ночи.

— Выходим все, — Тристан хмурится, обращаясь к обоим своим спутникам. Выходит первым и коршуном нападает на старую знакомую.

— Я должен представляться? — даже не здороваясь, с резким акцентом на слово “я”. Но светлый лик Огасты Лашанс непоколебим, как и серые рожи двух мордоворотов за спиной леди экзекутора. Раньше она не встала бы поперек дороги лорда Доули даже в своих фантазиях, но теперь в Империи все иначе…

А может, и не совсем иначе. Во всяком случае, Лашанс уступила требованию Доули поговорить наедине, и теперь оба ее подчиненных подошли к троице, сопровождающей Тристана. Эштон с извозчиком, не сговариваясь, заслонили Нилуфар своими спинами от их наглых немигающих взглядов.

— … Слуги — лишь двое. Третья — гостья, — донеслось из тьмы, когда Тристан и Огаста пошептались о чем-то за монолитом и вернулись к повозке. Их пропустили. Возница взял коней под уздцы, чтобы провести всю процессию через границу пешим ходом.
По сторонам кто-то переговаривается, кто-то глазеет, кто-то даже хихикает. Совсем несложно отличить, где тут живые, а где немертвые: первые прислуживают вторым, и это сразу заметно.

И тем более странным кажется то, что происходит в следующий миг. Двое господ-вампиров, неизвестно что забывших в горах посреди ночи, отделяются от толпы и синхронно преклоняют колени перед Нилуфар.

—  Вы нашли ее, магистр.
— Я верила в  вас.
— Дева снова с нами. Благослови нас, пречистая.