Очередной порыв ветра толкнул его в спину, бросая на снег. Подъем давался с великим трудом – под белым крошащимся покрывалом земли было не достать, и порой нога ухала в бездну раньше, чем удавалось отыскать твердую опору.
Вздрогнув от холода, Гайвата тяжело оперся о ледяной пласт, и невольно поморщился – обмерзший камень порезал ему ладонь. Морозный воздух тут же напитался горьким запахом орочьей крови, и gar’thok понадеялся, что других хищников поблизости не окажется. С большим трудом он выдернул себя из сугроба, подтянувшись на сильных, рельефных руках, чувствуя, как звенят натруженные в бою мышцы, пока не оказался на остекленевшем от мороза камне, одиноким островком торчавшим из бескрайней снежной синевы. Монотонный пейзаж скалистого леса навевал меланхолию. Черные стволы осыпавшихся на зиму сосен остроуглыми обрубками торчали над головой. Большая черная гора, как могильный монолит, заполнила собой серое небо. Над пикой кружили птицы смерти, - вороны, - и Гайвате на миг показалось, что Атотархо послал их клевать его останки. Не получив добычи, вороны с раздраженным криками улетели прочь.
Вначале своего пути великого воина одолевало множество мыслей. Он представлял себе расправу над предателем Оззой, горевал о неизбежной кончине изнуренного долгим походом клана, лелеял малую радость от своей победы над диким барсом... Однако чем ближе Гайвата подбирался к стоянке, те отчетливее им завладевал страх. Холод ночи казался пустяком по сравнению с ледяными тисками, ухватившими орка за горло.
Сорра.
Его сын.
Зачем шаман помянул его перед самым уходом? Неужели старый вождь не знал, как суеверны его ратники, полагавшие, что, выходя на смерть, нельзя делать трех вещей: наедаться досыта, срезать волосы и качать дитя?
“Укрытый моими руками, ребенок будет огражден от зла”, - вот, что сказал ему Атотархо на прощание. Но разве Говорящий со Змеями сам не являлся злом, внушавшим страх не только врагам орков, но и собственному племени?
На душе становилось все тяжелее, будто Гайвата положил на плечи камень. Он так устал! Но мысли о Сорре, - это необъяснимое волнение, - не давали ему остановиться.
Когда впереди показались покосившиеся идолы, старший воин выдохнул с облегчением. Затем он поднял глаза вверх, и увидел струйку черного дыма... Черная змея, пересекавшая голубую гладь, подумалось ему.
Но нет, это была не одна из гадин Атотархо – дым шел от засмоленного лапником костра. Гайвата лучше прочих знал, что означает этот дым, и когда он заметил, чей костер коптил больше других, чрево его обратилось в воду.
Братья отворачивали взгляды, когда он проходил мимо них. Адгесса, старшая жена его, суровая, как и все женщины севера, с красивым, но вымученным лицом, встретила мужа твердым молчанием. Такая тишина бывает в самом глубоком ущелье, подумал Гайвата.
Не глядя на младших жен, что заливались слезами, он отвернул шкуру, крохотным навесом растянутую на обтесанных колах, и увидел, наконец, то, что ожидал - и то, чего боялся.
Сорра, плоть его плоти, рожденный от семени его, лежал на голой земле, сложив руки вместе. Многим приходилось спать на снегу, и мальчик был закален холодом. Он не плакал и не кричал, и на мгновение Гайвате показалось, сын спит... Но одного взгляда на лиловые цветы на щеках мальчика хватило, чтобы все понять.
- Gar’thok, - позвал его один из воинов, - великий вождь желает видеть тебя.
Не проронив ни слова, орк вышел из-под навеса, мимо цеплявшихся за его руки детородных молодух, и направился в пещеру к Атотархо. Как и всегда, там было напаренно и дымно.
- Входи же, - ласково приветствовал своего командира Говорящий со Змеями.
За его спиной робко жался Озза. Увидав Гайвату, он взвизгнул и шуганулся в угол.
- Большая печаль постигла тебя, - затягивая опиумный яд, проворковал вождь орков. – Пока ты отсутствовал, недуг поглотил твое дитя...
К великому изумлению Атотархо, Гайвато не стал его слушать. Не поклонившись вождю, без уважения, и, что важнее, страха, он прошагал мимо костяного трона, и, изловчившись, схватил выродка за шкирку.
- Говори, Озза, где нож, которым ты намеревался убить меня?! – Хорошенько встряхнув мальчонку, заревел орк.
- Отпусти его, безумец, - не высказывая особого беспокойство, с ленивой усмешкой, попросил Говорящий со Змеями. – Разве можно сотворить такое ножом?
- Нет, - отпуская Оззу, согласился с вождем воин. – Ножом нельзя; но можно ядом.
- Нет силы равной силе бога, - внимательно вглядываясь в глаза Гайваты, изрек Атотархо. Напряжение, образовавшееся между ними, было подобно натянутой веревке. – Шаман, я лишь передаю их волю.
Gar’thoke показалось: еще чуть-чуть, и он бросится на старую змею!
Но несмотря на всю клокотавшую внутри ярость, Гайвата остался на месте. Старый орк был прав – его сила была чудовищной! Каждый, кто осмеливался выступать против вождя, горько поплатился за это. Говорящего со Змеями не брали ни копья, ни стрелы, ни мечи... К тому же, возле вожака шастал мерзкий шакаленок, способный укусить его за лопатку.
- Ты хорошо служил мне, Гайвата, - усмехнулся Атотархо, чувствуя бессилие ратника. – Но теперь твой сын мертв, и ты опозорен. Убирайся из клана, и никогда не возвращайся, - и тогда, быть может, я позабочусь о том, чтобы гнев богов не коснулся более тебя.
Гайвата долго и пристально глядел на шамана, прежде, чем уйти.
- Ты убил Сорру, - ответил он просто. – Потому я убью тебя.
Сказав это, орк развернулся и вышел прочь. Он не видел, как Говорящий со Змеями провожал своего командира взглядом; не видел, как сползла самодовольная ухмылка и Атотархо открыто явил свою сущность – злобную, ощерившуюся, алчную... Никто еще не говорил ему таких слов, не говорил таким голосом! И впервые за свою царскую жизнь Атотархо испытал страх.
Шрифт:
#main-reply, .punbb .post-content { font-size: ${value}px; }