Грес. Время остановилось между потасовкой герцогских ублюдков и магично-технической революцией. Джонни ел застывшую овсянку и мечтал... Да ни о чем он не мечтал, кислотный алхимический снегодождь давно втоптал в снег все его мечты. Джонни всего лишь собирался на алхимический завод, на свой любимый алхимический завод.
Овсянка... Каждый день эта овсянка. Холодная, склизкая, такая гадкая. Её приходилось замачивать на ночь — подогревающий кристалл к кастрюльке сломался, а сходить к артефактору как-то руки не доходили.
Ха, ха. Руки не доходили... Руки же не ходят. Ноги — ходят. Руки — не особо. Джонни кинул тарелку с недоеденной овсянкой в мойку — придет домой, помоет. Он попробовал встать на руки. Ожидаемо не получилось: Джонни не был ни циркачом, ни акробатом, ни даже уличным попрошайкой и за гроши изображать рукоходящего инвалида не умел.
Пора выходить, путь неблизкий. Пройти по жилому кварталу, потом дождаться заводской телеги, потом трястись вместе с такими же, как он, вонючими бедолагами. Долго. Да ещё снег этот падлючий. То колко, то сыро, то ветрено, аж лицо потрескалось до кровавых цыпок.
Джонни взглянул в осколок пыльного зеркала — кажется, мама подарила? В зеркале он не увидел ничего хорошего. Серая кожа, кривое лицо, в из глазниц скоро черви выползать начнут. Впрочем, если работать каждый день по пятнадцать часов, то из глазниц и правда посыпятся опарыши. А ведь у Джонни даже не было необходимости столько работать, но когда тебя так просит бригадир, разве ему откажешь?
Всё ради любимого завода.
Джонни вышел на улицу и натянул капюшон плаща по самый нос. Моросил привычный для этого времени года снегодождь. Грязь хлюпала под сапогами и в сапогах — кажется, подошва на правом сапоге треснула и теперь пропускала холодную грязь внутрь. Эх, обмотка запачкается... Ничего, хотя бы постирочный кристалл работает нормально. Одежды грязной уже много накопилось... Да.
Он дотопал до места встречи с повозкой, стараясь не смотреть на дома. Деревянные домики его квартала его бесили. Сам Грес сверкал, как солнце, своими белыми каменными стенами даже во время осеннего снегодождя — ну ещё бы он не сверкал, его специально обученные маги-водники намывали постоянно. Небось, в самой середине Греса, где герцогский дворец, и брусчатку намывали с мылом, дабы их герцогские высочества ножки не замарали. Высочества? Величества? Да и хрен с ними, Джонни никогда в политике не разбирался и звания правителей не разбирал.
Наконец жилой деревянный квартал закончился, и Джонни сгрудился пингвинчиком с такими же ожидающими; с кем-то поздоровался за руку, с кем-то перемахнулся фразой о погоде и проклятом снегодожде. Все эти работяги были с его алхимического завода. Хорошее место, ну такое, нормальное. Делают зелья для гражданского рынка — лекарства всякие да бытовую мелочевку. Джонни вот сырье по цехам развозил, другие смешивали по технологии зелья в баночки, а третьи баночки закупоривали и клеили на них этикеточки. Конечно, работа не сахар — и тяжело, и на ногах весь день... Зато платят так, что на жизнь хватает, да и кормят в столовой сносно. Все так живут, чем Джонни хуже? Или лучше. Ничем.
Смена началась и закончилась, как один миг. Каждый день этот миг пролетал незамеченным, будто бы Джонни дремал с открытыми глазами. Он что-то делал, да; сегодня вот просыпал сырье для экспериментального зелья и весь вымазался, а его за это оставили без оплаты за день и без обеда. Грустно, конечно, но куда деваться? Дерьмо случается. Джонни привык к такому порядку. Даже не заметил, только брюхо урчало сильнее обычного. Придется и поужинать холодной овсянкой — он же вроде бы не доел свой завтрак, да?
Дом встретил тишиной. Все в этом квартале были тихими. Комендантский час хоть и не сильно соблюдался, но на всякий случай работяги предпочитали сидеть по домам. Мало ли что. Говорят, по улицам после работы рыскают только бродяги да долбоебы, а бродягой или долбоебом никто себя не хотел считать. Даже Джонни. Хотя Джонни часто говорили, что он придурок.
В тарелку с недоеденной овсянкой капала вода из ржавого крана. Надо бы заменить, да всё некогда, некогда. Ведь у Джонни такая насыщенная жизнь, что и сейчас он стоит и водит пальцем по окончательно распухшей и осклизевшей овсянке. Эх. Ну и... гадство. Мыть посуду совсем не хотелось, поэтому он переоделся в домашнее и плюхнулся на кровать. Было темно — свечи закончились, надо бы на выходном за новыми сходить.
Джонни провалился в беспокойный сон. Спокойной ночи, Джонни. Завтра тебе приснится горячая жареная курочка от бабули, и ты будешь сыт прямо во сне.
***
Утром Джонни нездоровилось. Он снял штаны и внимательно, ипохондрически оглядел свои ноги — они болели, страшно чесались и, кажется, покрылись какой-то коркой. Джонни ковырнул корку — стало противно. И страшно. Надо к врачу сходить. Конечно, он не умрет, он здоровый заводской работяга. Но неприятно. Джонни боялся болеть, но в таком виде его на завод не впустят. И придется домой пешком идти, не ждать же вечерней развозки.
Эх, воды бы горяченькой... Надо бы искупаться, пока не отключили центральные подогревающие кристаллы на день. Экономят, суки. Небось, у герцогов свои кристаллы стоят. И купаются они, когда захотят. То-то рожи у них жирные, чистые и лоснящиеся. Чай, и моют их не свиным жиром с золой, а дорогими оливковыми гульрамскими мылами и маслами. Эх. Джонни мечтал как-нибудь купить брусочек такого черного мыла, пахнущего восточной баней и горелым сандалом. Джонни не знал, как пахнет горелый сандал, но был уверен, что именно как гульрамское мыло.
Надо к врачу сходить. Бригадир никому не верил, если кто-то отсутствовал по болезни, и бил врунов длинным прутком по пяткам. Может, врач свою руну на руке Джонни нарисует, и бригадир не будет бить? Разве только на дорогого врача денег не было у Джонни, но в жилых кварталах было одно местечко с бесплатными врачами. Конечно, это студенты, которые тренируются на скоте человечьем и нечеловечьем перед работой в самом Гресе, но они тоже бывают хорошие. А иногда не бывают. Как повезет. Джонни обычно не везло.
Сегодня повезло.
Сегодня в богадельне было двое врачей. Старика с длинной седой бородкой Джонни знал и боялся, а вторая... Вторая едва ли не заставила его прикусить язык. Джонни в жизни таких женщин не видел — да в принципе, кажется, перед этой женщиной он забыл о существовании любых других.
После робкой жалобы на боль в ногах его заставили снять штаны. Лисоватая валькирия, в отличие от Джонни, ни капли не смущалась и пахла горелыми еловыми шишками. Она так внимательно осмотрела коросты на ногах маленького человека, будто бы раздумывала — сейчас его сожрать или оставить на попозже, когда раны настоятся. Джонни было неуютно, но как-то... по-хорошему неуютно. Он бы с радостью испытывал бы этот неуют ещё подольше.
Нельзя. Он же не единственный в очереди.
Коварно улыбающаяся женщина посоветовала ему мыться побольше, спать ночью, а не днем и пить настойку из волчьего корня три раза в день. Пить настойку — дело угодное, но кто ж настойки из волчьего корня делает? Он ядовитый. И что за лечение такое? Лучше б к бабке-колдунье пошел с этой бедой, каких-нибудь мазей посоветовала бы.